Хроники белого куба. II. Город на песке

Ярость Маэглина вспыхнула не от ненависти к Мелькору, а от невыносимого, жгучего узнавания. Слова Валы о том, что он «пахнет им», стали тем самым последним гвоздем, который приколотил эльфа к его позорному жребию. Он не просто палач — он продолжение этой Тьмы, ее последняя и самая уродливая форма. — Замолчи! — вскричал Маэглин, и его голос сорвался на визг. — Ты не имеешь права произносить его имя! Ты — ничто! Ты — эхо в пустом кубе! Он отшвырнул чашу с остатками металла. Та с глухим звоном исчезла в белизне пола, словно растворилась в ней. Маэглин заметался вдоль стен, его движения стали дергаными, лишенными эльфийской грации. Стены тут же отозвались на его гнев: из них, словно кости из открытой раны, высунулись новые, тонкие иглы, покрытые маслянистым черным блеском. Маэглин схватил горсть этих игл. Он не чувствовал боли от того, как они впиваются в его собственные ладони. Он прижал их к вискам Мелькора. — Ты хочешь видеть призраков? — прорычал он, и его лицо исказилось в гримасе, которую когда-то носил сам Саурон в свои худшие минуты. — Я дам тебе их всех! Каждого, кого ты убил, каждую душу, которую ты сломал! Ты будешь видеть их вечно, и они будут раздирать тебя изнутри, пока от твоего «Я» не останется даже пепла! Он начал вгонять иглы одну за другой под кожу, в нервные узлы, в саму основу восприятия Айну. Каждое движение было пропитано безумным желанием заставить Мелькора замолчать, стереть его личность, чтобы тот перестал быть зеркалом, в котором Маэглин видит собственного монстра. Мелькор забился в оковах. Его тело, еще мгновение назад казавшееся прекрасным, начало искажаться. Под воздействием игл и ярости Маэглина оно стало подергиваться, словно пытаясь вывернуть себя наизнанку. Из его рта вместо слов потекла густая, черная субстанция — материализованное отчаяние. Маэглин смеялся, и в этом смехе не было радости — только черная пустота. Он чувствовал, что с каждым ударом, с каждой новой пыткой, он сам растворяется. Он больше не чувствовал холода куба, не чувствовал тяжести своего тела. Осталось только одно: ритм боли. — Мы будем здесь всегда, — шептал он, вгоняя последнюю иглу прямо в глазницу пленника. — Ты, я и твой страх. И никто... слышишь, Мелькор?.. Никто не придет за нами.