Хроники белого куба. II. Город на песке

Тысяча лет в белом безмолвии Куба превратила время в стоячее болото, где каждый миг раздувался до размеров эпохи. Целостность тел, поддерживаемая волей Внешнего, стала их проклятием: плоть Мелькора оставалась девственно-чувствительной, а руки Маэглина — неутомимыми. Их чувства прошли через стадию ненависти, безумия и, наконец, достигли уродливого симбиоза. Мелькор перестал быть Темным Властелином. В его сознании, искусственно удерживаемом в идеальной ясности, больше не было планов захвата мира. Он превратился в картотеку боли. Он выучил каждый оттенок прикосновения Маэглина: он знал разницу между ударом, рожденным скукой, и ударом, рожденным внезапным приступом старой памяти. Его существование сузилось до точки контакта металла с кожей. Он стал профессиональным страдальцем, чья единственная задача — бесконечно рожать новые формы крика для невидимого едока. Маэглин же окончательно утратил эльфийскую сущность. Его движения стали механическими, как у автомата. Он больше не испытывал тошноты. Его чувства к Морготу превратились в болезненную одержимость садовода. Он следил за каждой жилкой на теле Валы, за каждым вздрагиванием зрачка с нежностью, от которой веяло могилой. Они стали зеркальной парой. Маэглин чувствовал агонию Мелькора как свою собственную — Куб транслировал нервные импульсы между ними, создавая замкнутый цикл. Палач захлебывался в страданиях жертвы, а жертва питалась безумием палача. — Ты сегодня... тихий, — прошептал Маэглин, и его голос, не использовавшийся для речи веками, проскрежетал, как ржавое железо. Он медленно проводил острием иглы по веку Мелькора. — Тебе не хватает звуков Ангбанда? Или ты ждешь, когда я закончу? Мелькор посмотрел на него. В его глазах не было мольбы. В них была пустота, ставшая абсолютной. — Ты не закончишь, — выдохнул он, и в этом выдохе слышалось пугающее спокойствие. — Ты — это я, Маэглин. Мы оба — лишь зубы в пасти, которая нас же и пережевывает.