Хроники белого куба. II. Город на песке

Спустя еще тысячу лет понятия «палач» и «жертва» окончательно растворились, как сахар в кислоте. Куб добился своего: он переплавил двух злейших врагов в единый многорукий организм страдания. Они стали симбионтами извращенного ада. Разум Маэглина превратился в темный лабиринт, где образ Идриль был окончательно вытеснен изувеченным ликом Мелькора. Его пальцы, огрубевшие от рукоятей плетей и тепла чужого тела, теперь двигались с пугающей, автоматической нежностью. Он ласкал шрамы, которые сам же наносил, и впивался в губы Мелькора, чтобы выпить его крик, как драгоценную влагу. Для Маэглина мир сузился до ритма двух сердец, бьющихся в унисон в пульсирующем мареве Куба. Мелькор же познал самую страшную форму падения — адаптацию. Великий Айну, чей дух когда-то охватывал просторы Эа, теперь нашел свое прибежище в этой уродливой близости. Он перестал сопротивляться. Его унижение стало его броней. Он научился предугадывать каждое движение Маэглина, отвечая на боль стоном, в котором слышалось почти сладострастное принятие. Речь исчезла. Они общались через дрожь мышц и расширение зрачков. Мелькор порой не понимал, где кончается его кожа и начинается рука Маэглина. Реальностью был только запах пота, металла и бесконечный, изнуряющий акт обладания, который не приносил разрядки, а лишь поддерживал их жизни для следующего цикла. * * * Белый куб перестал пульсировать. Его стены, тысячелетиями бывшие единственной твердью, внезапно истончились, превращаясь в холодный туман. Свет погас, оставив после себя лишь серые сумерки первозданной Пустоты. Они рухнули на камни — настоящие, грубые, пахнущие солью и тленом. Мелькор и Маэглин, сплетенные в своем вечном, уродливом объятии, не сразу поняли, что оковы исчезли. Их тела, привыкшие к стерильному совершенству Куба, теперь содрогались от настоящего ветра. Они оказались на берегу моря, под небом, на котором не было звезд — лишь тусклое зарево за горизонтом. Маэглин первым отстранился. Его руки, еще мгновение назад сжимавшие плечи Валы в экстазе боли, теперь бессильно повисли. Он посмотрел на свои ладони — они были чистыми, без единого шрама, но он чувствовал на них невидимую кровь веков. — Мы... свободны? — голос Маэглина прозвучал как треск сухой кости. Мелькор медленно поднялся. Его высокая фигура, всё еще прекрасная и пугающая, теперь казалась пустой оболочкой. Он больше не хотел разрушать мир. Он вообще ничего не хотел. — Свободы нет, — тихо ответил Мелькор, и в его голосе не было ни капли прежней тьмы, только бесконечная усталость. — Оно просто... наелось.