Хроники белого куба. II. Город на песке

Мелькор открыл рот, и первый звук, вырвавшийся из его груди, был похож на скрежет ломающегося льда. Это не была Песнь Айнур, созидавшая миры, и не грохот Тангородрима. Это был плач пустоты, обретшей голос. Он запел о Белом Кубе. О стерильном безмолвии, которое было страшнее любой тьмы. О том, как вечность сжимается до кончика иглы в руках Маэглина. Голос его, чистый и высокий, как в эпоху Валинора, теперь дрожал в невыносимой немощи, в трепете плоти, слабой и уязвимой. В этой песне не было триумфа зла — в ней было смирение сломленного бога. Маэглин слушал, и его пальцы, вплетенные в волосы Мелькора, медленно разжались. Эта мелодия прошивала его насквозь, вытягивая из памяти каждый удар плети, каждую каплю расплавленного металла. Он видел в пламени костра не искры, а сияние стен, которое они делили на двоих. — Мы... — подхватил Маэглин. Его голос, слабый и ломкий, вплелся в стон Мелькора. — Мы — нить, завязанная узлом, который не разрубить... Мы — рана, которая полюбила свою соль... Это был дуэт двух проклятых. Они пели о том, что больше не принадлежат этому миру. Звезды над ними казались холодными и чужими, а земля под ними — зыбкой. В их песне звучало признание: они не могут ненавидеть друг друга, потому что ненависть требует дистанции, а между ними её больше не существовало. Они стали единой болью. Когда последние звуки затихли, костер почти погас. В предрассветных сумерках их лица казались серыми масками. — Ты поешь о том, что мы мертвы, — прошептал Маэглин, прижимаясь лбом к плечу Валы. — Но почему тогда мне так холодно? Мелькор обнял его в ответ — медленно, неумело, словно его руки всё еще были скованы невидимым металлом. — Потому что в Кубе не было холода, Маэглин. Там был только Хозяин. А здесь... здесь остались только мы. И этот холод — это всё, что у нас есть своего. Они сидели, сплетясь телами, пока первый луч солнца не коснулся горизонта.