Хроники белого куба. II. Город на песке

Белый Куб вновь обрел своих обитателей. Пространство, лишенное теней, впитало двоих: Саурона, чей дух только что покинул изувеченное тело в Мордоре, и Келебримбора, вырванного из небытия Чертогов Мандоса или самой Пустоты. Келебримбор стоял посреди сияющей белизны, ошеломленный своей целостностью. На нем не было следов пыток, его пальцы, когда-то раздробленные молотами орков, снова были гибкими и чуткими. Но в сознание эльфа, как раскаленное клеймо, была вбита воля Куба: «Он не должен выйти. Твоя боль была его триумфом. Теперь его боль станет его клеткой. Будь его вечным стражем, или мир захлебнется в его тени снова». Напротив него, распятый на невидимых опорах, висел Саурон. В этом теле он не был величественным Майа или прекрасным Аннатар. Он был наг, лишен своей пылающей брони и, что страшнее всего, лишен Слова. Его губы были грубо, по-живому зашиты черной, негниющей нитью. Величайший лжец и соблазнитель Эа пытался воззвать к разуму Келебримбора, метнуть в него искру своего ментального пламени, но натыкался на глухую, ледяную стену. Его мысли возвращались к нему эхом, полным бессильного ужаса. Он был заперт в собственной голове, как в склепе. — Ты пришел ко мне как «Даритель», — голос Келебримбора дрожал, он смотрел на свои ладони, в которых внезапно материализовались тяжелые, ржавые орочьи орудия пыток. — Ты обещал нам знания, чтобы сделать Арду прекрасной. А сделал из меня знамя для своих легионов. Саурон рванулся в оковах. Его глаза, сохранившие цвет расплавленного золота, расширились. В них не было раскаяния — только бешеная попытка договориться, предложить сделку, пообещать немыслимое. Его горло выдало лишь глухой, утробный хрип. Нить впилась в плоть губ, окрашивая подбородок темной сукровицей. — Тебе не нужно говорить, Майрон, — прошептал Келебримбор, делая первый, самый тяжелый шаг. — Я знаю всё, что ты скажешь. Каждую ложь. Куб прав: ты — вирус. И я — твоя изоляция. Первая пытка стала для эльфа падением в бездну. Он, чей дар был созиданием, должен был разрушать. Он взял тяжелый, зазубренный нож — грубый инструмент, созданный в подражание орочьей злобе — и приставил его к бедру Саурона. Келебримбора тошнило. Его природа кричала, протестуя против осквернения живой плоти. Но перед глазами стоял Саурон, смеющийся над его изувеченным телом в Ост-ин-Эдиль. Память о предательстве была сильнее милосердия. Когда металл вошел в плоть, Саурон выгнулся. Его крик, запертый за зашитым ртом, превратился в жуткий, резонирующий гул внутри Куба. Келебримбор плакал, не закрывая глаз. Он видел, как из раны течет не свет Изначальных, а густая, темная кровь Майа. — Это... за Эрегион, — выдохнул Келебримбор, вонзая инструмент глубже. — Это за каждое кольцо, ставшее цепью. Саурон смотрел на него сквозь пелену боли, и в его взгляде, лишенном возможности лгать, Келебримбор впервые увидел чистый, первобытный страх. Саурон понял: его палач не просто мстит. Он исполняет долг. И эта праведная жестокость была в тысячу раз страшнее орочьей злобы.