Хроники белого куба. II. Город на песке

Саурон осознал, что его единственная оставшаяся сила — это его собственная кровь, которую можно использовать как чернила для письма. Когда Келебримбор на мгновение отступил к стене, чтобы выбрать новый инструмент, Саурон, извернувшись в оковах с нечеловеческим хрустом суставов, прижал разорванное плечо к ослепительно-белому полу. Он начал писать. Движениями истерзанного тела, сантиметр за сантиметром, он выводил на стерильной поверхности Куба извилистые тенгварские знаки. Это были не мольбы. Это были чертежи. Саурон предлагал Келебримбору высшую форму искушения — знания о том, как переделать саму природу эа, как остановить увядание эльфов без помощи Колец. Его кровь дымилась на полу, складываясь в слова: «Я дам тебе ключ к бессмертию Средиземья. Просто... развяжи... нить». Келебримбор подошел ближе. Он посмотрел на кровавые письмена с холодным, почти научным любопытством. Саурон замер, его глаза горели лихорадочной надеждой. Он видел, как мастер вглядывается в линии, как его пальцы подергиваются, словно вспоминая тяжесть кузнечного молота. Но Келебримбор не склонился, чтобы прочесть. Он наступил сапогом на драгоценное знание, размазывая кровь по белизне. — Ты думаешь, я всё еще хочу строить? — голос эльфа был пугающе тихим. — Ты ошибаешься, Аннатар. Я нашел новое ремесло. Твои шрамы — это мои струны. Келебримбор взял тонкие, зазубренные спицы, которые орки использовали для пыток нервных окончаний. Он начал вводить их в тело Саурона, но не хаотично, а с математической точностью, ориентируясь на те самые точки, где пульсировала магическая мощь Майа. Каждый прокол извлекал из Саурона звук. Это не был крик — то был задавленый, гнусавый стон, вытолкнутый через ноздри. Келебримбор «настраивал» Саурона. Он нажимал на расширитель в грудной клетке — и раздавался низкий, глухо тянущийся вой. Он вгонял спицу под коленную чашечку — и воздух прорезал высокий, тонкий свист, похожий на стон флейты. Саурон бился в экстазе боли, его разум плавился. Он стал инструментом, на котором его бывший ученик исполнял симфонию разрушения. Келебримбор двигался вокруг него, как дирижер, ускоряя ритм, нанося удары и делая надрезы так, чтобы звуки сливались в жуткую, диссонирующую музыку. — Слышишь? — Келебримбор вел лезвием по окровавленной груди Саурона. — Это песня Эрегиона, Майрон. Только теперь она звучит правильно. Без ложных надежд. Саурон смотрел на него, и в его глазах, затянутых мерцающей пеленой агонии, отражалось окончательное крушение. Кровавые письмена на полу на полу не имели значения. Значение имел только этот звук — вечная, незатихающая нота боли, которую Келебримбор собирался извлекать из него до скончания времен.