Хроники белого куба. II. Город на песке

Приказ Куба не был голосом — он был изменением самой плотности воздуха, тяжелым, мускусным запахом, который внезапно вытеснил стерильную чистоту. Стены Куба окрасились в цвет сырого мяса, а инструменты на стенах начали плавиться, стекая на пол бесполезными лужами металла. Келебримбор замер. Его руки, еще мгновение назад сжимавшие холодную сталь, теперь коснулись живого тепла. Для мастера, который тысячу лет воспринимал тело Саурона как наковальню, это было физическим ударом. Ему приказали сменить металл на плоть, а созидание звука — на созидание постыдного, принудительного единства. Саурон вздрогнул. Его зашитые губы натянулись, когда он ощутил не холод иглы, а жар ладони эльфа на своем бедре. Это было унижение иного порядка. В пытках он оставался объектом исследования, «Трудом». Здесь же он становился рабом плоти, инструментом для извращенного удовольствия своего палача. Его золотые глаза расширились от ужаса: он понял, что теперь Келебримбор будет искать не его нервные узлы, а его стыд. Первое прикосновение было неумелым и грубым. Келебримбор действовал как кузнец, пытающийся согнуть неподатливую деталь. Он не знал нежности — в его жестах была лишь директива Куба и глухое, темное омерзение к самому себе. Когда он приник к Саурону, он почувствовал, как Майа под ним каменеет. Что они чувствовали в этот момент? Келебримбор — острое, до тошноты, чувство осквернения. Он, внук Феанора, должен был слиться с тем, кто стал причиной гибели его народа. Но одновременно с этим он ощутил пугающую власть: обладать телом бога, ломать его не сталью, а самим собой — это было высшим, черным триумфом. Саурон — невыносимую беспомощность. Его зашитый рот не позволял ни вскрикнуть, ни укусить. Он был вынужден принимать в себя волю Келебримбора, становясь сосудом для его ярости и похоти. Его величие было растоптано окончательно — он стал просто податливой материей. После акта в Кубе воцарилась тишина, более тяжелая, чем когда-либо. Келебримбор лежал на груди Саурона, слушая бешеное биение сердца Майа. Он чувствовал на своей коже пот и кровь из разошедшихся швов на губах Саурона. — Ты... теперь не просто мой Труд, — прошептал Келебримбор, и его голос сорвался. — Ты моя грязь. И я буду отмывать себя тобой еще тысячу лет. Саурон смотрел в потолок. Из его глаз, не мигая, катились слезы, смешиваясь с кровью из зашитого рта. Он понял: это тысячелетие будет страшнее предыдущего. Если пытки дробили его кости, то это — растворяло саму его суть, превращая его в тень того, кем он был. Их соитие плоти, то деликатесное блюдо, которое теперь желал от них Куб, стало тем, что вело их на глубочайшее дно. Где каждое движение Келебримбора сочилось неделимым сплавом из жадной, тёмной, сплетенной с ненавистью страсти и острого, наизнанку выворачивающего отвращения. А каждый стон Майа звучал реквиемом их унизительному бесконечному падению во взаимный ад.