Тихий омут

Прошло несколько дней. Жизнь в особняке вошла в спокойную, почти размеренную колею. Утренние поездки на мотоцикле под шум просыпающегося Нью-Йорка стали для Леона и Изабеллы своего рода ритуалом, во время которого они почти не говорили, но понимали друг друга без слов. Утром Артур Грин, выглядящий на этот раз собранным и деловым, вызвал Леона в холл. — Кеннеди, сегодня я отменил все встречи. Мы с дочерью проведем день вместе — поедем за город, в наше старое поместье в Хэмптоне. Там усиленная охрана и частный периметр. У вас выходной. Возвращайтесь завтра к утру. Леон лишь коротко кивнул. Он не привык отдыхать, но понимал, что Изабелле нужно время с отцом без тени постороннего человека за спиной. Вместо того чтобы отсыпаться, Леон отправился в старый, пропахший потом и старой кожей зал. Это было место для «своих» — бывших копов и военных, где никто не задавал лишних вопросов и не обращал внимания на шрамы. Зал был полупустым. Леон выбрал тяжелую боксерскую грушу в самом углу. Он снял футболку, оставшись в одних серых тренировочных штанах. На его спине и плечах при каждом движении перекатывались тугие узлы мышц, а сеть шрамов — память о Раккун-Сити и секретных операциях — белела на загорелой коже. Он начал медленно, разогревая суставы, но постепенно темп нарастал. Удар. Еще удар. Серия. Леон вкладывал в каждый выпад всё напряжение последних дней: тяжелые взгляды сенатора, запах виски в коридоре, постоянное ожидание угрозы. Он бил жестко, профессионально. Глухие удары разносились по залу, как выстрелы. Перед глазами то и дело всплывал образ Изабеллы — её робкая улыбка у окна аудитории, пятнышко краски на щеке. Он понимал, что этот «выходной» не приносит ему облегчения. Его тело было здесь, в Бруклине, но разум всё равно сканировал периметр вокруг неё. С него градом катился пот, волосы намокли и прилипли ко лбу. Остановившись, Леон тяжело дышал, прижавшись лбом к холодной поверхности груши. Он чувствовал, как гудят мышцы, но в голове наконец наступила долгожданная пустота. Он подошел к скамье, взял бутылку воды и жадно припал к ней. В этот момент его телефон, лежавший на сумке, завибрировал. Это было сообщение. Не от Маркуса и не от Артура. «Надеюсь, вы хорошо отдыхаете, Леон. Тут очень тихо без вашего мотоцикла. И.» Леон долго смотрел на экран. Он не стал отвечать, но уголок его губ едва заметно дрогнул. Он бросил телефон обратно в сумку и снова подошел к груше. Выходной только начался, но он уже считал часы до завтрашнего утра. Леон сидел на скамье в полумраке спортзала и смотрел на свои ладони. Мозолистые, с огрубевшей кожей, с небольшим шрамом на указательном пальце. Эти руки умели идеально обращаться с ножом, разбирать «Магнум» за секунды и вытаскивать людей из ада. Но они совершенно не помнили ничего другого. Навалилась странная, тягучая грусть — та, что приходит только в моменты вынужденного бездействия. Леон попытался вспомнить себя в возрасте Изабеллы или того парня, Тобиаса. Кем он был в восемнадцать? О чем мечтал? Какую музыку слушал? Перед глазами стоял туман. Всё, что было до Раккун-Сити, казалось выцветшим старым фильмом, который он смотрел очень давно и не с начала. Его жизнь будто началась в тот дождливый вечер в полицейской машине, а всё, что было раньше, стерлось под грузом ответственности, смертей и бесконечных приказов. У него не было скетчбуков с рисунками. Не было легких воспоминаний о прогулках по парку без оглядки по сторонам. Он не помнил вкуса «нормальной» жизни — той, где самой большой проблемой был зачет в университете или неловкое свидание. Глядя на сообщение от Изабеллы в телефоне, он почувствовал острый укол тоски. Она была его зеркалом в мир, который он пропустил. Она была той молодостью, которой у него никогда не было — светлой, пахнущей красками и персиками, а не порохом и сыростью. Ему стало немного горько от того, что он стал «машиной» слишком рано. Он стал защитником, так и не успев побыть тем, кого защищают. Леон тяжело вздохнул, вытирая лицо полотенцем. Эта минутная слабость была непозволительной роскошью, но здесь, в старом зале, среди чужих людей, он мог позволить себе просто немного погрустить о парне, которым он когда-то был и которого больше не помнит. Он встал, накинул куртку и вышел в прохладные сумерки Нью-Йорка.