Мир без корней: Уроки послушания

Срывают цветы.

Растения без корней —

Где теперь их дом?

  Трава щекотала босые ноги, а лёгкий ветер лениво перебирал стебли хрупких цветов. Солнце тепло пригревало землю, воздух пах свежескошенной зеленью с дымом от далёких очагов. Мэй присела на корточки, провела пальцем по тонкому стеблю, потом осторожно наклонилась, срывая ещё один. Выискивая красивые, она начала плести венок не спеша.   С лепестков одного цветка сорвался мелкий жучок, падая на спину и беспомощно шевеля лапками по воздуху. Девочка, не пугаясь, коснулась его костяшкой пальца, позволяя зацепиться на кожу, а затем сдула насекомое в растительность.   Ей очень нравилось плести венки, хотя никогда не получилась сплести такой, который держался бы прочно. Она сощурилась, поджимая губы от концентрации, когда присоединила ещё один элемент.   Вскоре на лужайке закончились и без того редкие цветы, но венок был недостаточно большим. Мэй встала, отряхнула одежду от утренней росы, а своё недоделанное изделие всё равно надела на голову. Стараясь не вступать в пыль — отец говорил обходить грязь — она принялась гулять между хижин, пока не было поручений от старших, и вскоре вернулась в дом.   Кузнеца внутри не оказалось, но это было вполне естественно. Выглянув с крыльца, она увидела его за разговором с какими-то госпожами, подальше от тропинки. Наверное, это были покупательницы… Хотя с чего вдруг женщинам понадобился кузнец? Может, за чем-нибудь. У него ведь самые лучшие изделия в деревне.   Девочка сунула голову обратно, закрывая дверь. Крохотные пальчики поправили белый венок на макушке.   Она потеребила край рукава, от скуки вспоминая свои самые любимые игры в деревне. У неё была кукла из пучков рисовой соломы, перевязанная нитками и набитая шерстью с сухими листьями. Мэй любила приносить её в кузню и продавать ей разные камушки, палочки, будто это были изделия отца, но сейчас эта игрушка лежала где-то дома — она уже не помнила, в каком месте.   Сквозь деревянные перегородки пробивался рассеянный свет. Отмерцав в комнате, он вскоре померк.  

***

  У соседки, Саюри, была дочка полутора лет, с которой Мэй поручили немного посидеть, пока мать была занята. Потом пришлось снимать и раскладывать циновки. Подавать воду, следя за тем, как взрослые стирают бельё. Через время, она услышала знакомый, протяжный свист отца, призывающий возвращаться на обед, и вернулась обратно.   Собираясь заходить в дом, девочка вдруг остановилась, видя незнакомых людей недалеко. Всё ещё там. Она продолжила идти замедленными шагами; ступни касались земли, где мелкие камни покалывали кожу. Отец обернулся на неё, подзывая ближе простым жестом, потом поставил рядом с собой. От движения незаконченный венок норовил съехать в сторону. Мэй неловко поправила его.   — Напомни, господин, шесть лет? — голос старшей женщины. Та смотрела на неё, когда задавала вопрос, но ответ явно ожидала от отца.   Детские глаза зорко оглядели госпож. Обе были одеты чуждо — дорого, сдержанно, с иголочки — но не выглядели как богатые купчихи. От причесок на их головах на её лице возникло недоумение, хотя Мэй всё же сглотнула, собираясь поприветствовать.   Слова кузнеца придержали её намерение.   — Да седьмой год идёт уж. Где-то летом родилась, ну, под осень…   Разговор шёл о ней. Девочка неуверенно приоткрыла рот, уважительно кивая, и невинно произнесла:   — Здравствуйте, — сказала она, посмотрев на вторую гостью. Её ручки сжались в маленькие кулаки по бокам, нервно потягивая ткань одежды, а глаза скользнули дальше, к дороге, к плохо различимой повозке.   Женщина, до того сохранявшая молчание, приветливо улыбнулась ей, склоняя голову вбок.   — Добрый день. Ты такая милая. Как ты проводишь время, дитя? — будто любопытно спросила она. Мэй кивнула вновь, отвечая честно.   — Хорошо, госпожа. Гуляю, помогаю. Играю… в кузне.   — О, — подала голос другая, будто стараясь сгладить опаску во взгляде ребёнка, — мы видели, как ты проводила время и развлекала ту чудесную малютку. Много помогаешь?   Она замялась, теряясь от диалога и людей перед собой. Её глаза то и дело блуждали к повозке у дороги, к топчущим лошадям. Вместо неё ответил отец:   — Точно. Помощница у меня, — сказал он, погладив дочь по макушке, избегая задеть головной убор. Мэй не понравился тон его голоса. Причину тоже не могла уловить. То ли он волновался перед чужими лицами, то ли перед ней самой. В мужском голосе была подавленная тревога. Она почувствовала, как кузнец пригладил её пояс.   Старшая госпожа наклонила голову вбок, обозначив одобрение. Выдержав паузу, она ласково произнесла:   — Конечно. Вежливая — поздоровалась; аккуратная — по лужам не бегаешь; послушная — отец позвал, сразу пришла… Это хорошо. Покажи руки, дитя, — попросила женщина, кивая на кулаки по бокам. Девочка, помедлив, протянула ладони и раскрыла их перед госпожой, демонстрируя тонкие пальцы. Сама она обратила внимание на руки дам перед ней, оценивая их расслабленные кисти; её собственные были не настолько нежные.   Сдержанно качнув головой, женщина кивнула с улыбкой. Мэй хмурилась, смотря на облака. Как учил отец, она не смела задавать вопросы людям явно богаче её, хотя в голове роились мысли. Отец с ними говорит, а я стою. Может, уйти? Нет, велел подойти. Эти госпожи меня разглядывают. Чего глядят? Не видели, как девочка венок носит? Какие люди странные; руки белые-белые, волосы гладкие при-гладкие…   Пока глазела на небо, женщины пристально всматривались в её поведение, оценивали состояние кожи в освещении дня. Та, что помоложе, приглушённо заметила:   — Она ладная, матушка Кинуё. Даже в кузне чувство красоты развилось — вон как за венок беспокоится. Не скачет попусту, не грубит. Надо полагать, правда здоровая, господин не лжёт. Одеть, помыть — и станет приличной.   — Да. Воспитанная, активная, на лицо приятная. Прошлые были слишком… борзые, а тут… — скупо согласилась старшая, затем обращаясь к ребёнку добрым голосом. — Ты хорошая девочка, Мэй. То, что ты славная помощница, замечательно. Нам не хватает таких тружениц.   Та, которую назвали матушкой Кинуё, выдержала паузу, переводя взгляд на кузнеца. Повисло молчание.   У Мэй забегали глаза, когда тот коротко кивнул, не смотря на дочь. Она потянулась к его рукаву, но остановилась — младшая из женщин плавно шагнула ближе. Развязав тесёмку, она вынула мешочек из-за пояса, полный глухого звона.   — Хорошая цена за такую девочку, — отметила она негромко, протягивая плату. Отец протянул руку только после того, как матушка Кинуё снова кивнула.   — Как было сказано раньше, я обещаю, что ей не будет грозить голод, — заверила она.   Насколько большим является слово «обещаю»? Каков его вес, форма? Они заключены в такую же тесёмку, мешок и карман крестьянской накидки?   Именно тогда мужчина подался вперёд, принимая деньги привычным движением. Мэй вгляделась в его лицо, которое казалось спокойным. Как будто это просто день, просто разговор, просто монеты в руке и очередная плата за товар.   — Ты поедешь с нами, — донёсся мелодичный голос. — Будешь жить в очень хорошем месте.   Она открыла рот, но слова застряли в горле. Куда с вами? В каком месте? А дом? Ой, отец, отец же…   Вместо этого вырвалось только удивлённое:   — Почему?..   — Потому что ты хорошая девочка, — ответила матушка Кинуё.   — А куда? Где?..   — Туда, где тебе будет хорошо.   — А когда я вернусь?   — Не торопись с вопросами, дитя, — аккуратно прервала вторая девушка. — У нас долгий путь впереди.   Мэй сделала шаг назад, прячась за половиной тела отца и обнимая его руку. Её детские пальцы жались к мужскому предплечью, а он стоял, смотря на чёрную макушку. Девочка ощутила ладонь на своем затылке — тёплую, тяжёлую. Родную. Кузнец пригладил торчащие пряди, вынул упавшие с венка лепестки цветов.   — Не хмурься, — наказал он, стараясь звучать строже. — Тебе пойдёт улыбаться.   — Я не хочу улыбаться. Пойдём домой, — она зашептала, цепче обхватывая отца, пока он тщетно успокаивал её своей рукой.   — Нет, Мэй, тебе надо с ними, — возразил мужчина, погладив мочку её уха. — Давай. Отпускай.   — Тогда потом? Ты меня заберёшь?   Он посмотрел на дочь, но остался непреклонен.   — Потом ты сама решишь.   — Я уже решила, — пробормотала Мэй, хмурясь сильнее, почти с упрямством. Отец прикрыл глаза, вздохнув с лёгким недовольством. Тогда девочка колко посмотрела на госпож, ожидающих, когда закончится прощание. Одна из них показательно поправила складку рукава, как бы готовясь к уходу.   — Нет, — мягко сказал он, похлопывав девочку по плечу с грустной улыбкой. — Пока ты не знаешь, что такое решать. Ты ещё маленькая. Не препирайся. Вырастешь, станешь умницей, красавицей, и будешь решать. Только слушай, что они тебе говорят, поняла меня?   Мэй, уже не зная, как действовать, отвела взгляд — смотря сначала на крыльцо хижины, затем на дорогу впереди.   — А… А у меня нет обуви, — выпалила она, в доказательство опустив голову и поджав пальцы ног.   — Есть, — напомнил отец с коротким, странным смешком. Тот растворился в отдалённой возне деревни, осев тяжелее, чем любой груз. Грубые пальцы поправили девичий венок на её тёмной голове. — Возьми на крыльце. И, госпожа, прошу простить… Вещи, одежда? Что-нибудь для неё нужно?   Похоже, нет, не было нужно.   Девочка обернулась, прищурившись, чтобы увидеть свои сандалии на пороге. Потом снова взглянула на мужчину с распахнутыми глазами.   — А мож… можно куклу взять?   Матушка Кинуё, наблюдая за всей картиной, медленно поправила пояс кимоно. Затем повернулась корпусом к повозке, намекая на утекающее время. Кузнец приподнял дочь за подмышки, как когда-то давно, когда она была ещё крошечной, и поставил ровно.   — Не нужна тебе кукла. Иди.   — Я не хочу, — шепнула девочка, застенчиво уходя от взгляда старшей женщины.   — А надо, — тихо ответил отец, настойчиво разжимая её хватку вокруг своей руки и разворачивая Мэй лицом к незнакомым людям.