Мир без корней: Уроки послушания

Тихо в повозке.

Голос ведёт сквозь сумрак.

Журавли летят.

  Она даже не успела пообедать, как встретила чуждость повозки и ощутила движение тронувшихся лошадей: девочка лишь подхватила свою обувь, а потом её повели в дорогу. Пейзажи собственной деревни вскоре отдалились, затем вовсе исчезли.   Её кормили рисовыми шариками каждые пару часов, беспокоясь о том, чтобы ребёнок доехал здоровый. Мэй молчала первое время, любопытно оглядываясь вокруг или посматривая на женщин рядом. Слегка нервничая, задавала много вопросов:   — А куда мы едем?   — Тебе же сказали, в хорошее место, где тебе будет лучше. В город, — отвечала ей сопровождающая матушки Кинуё.   — М-м-м… А как оно называется?   — Окия. Там живут лишь девушки.   — Ой, — Мэй покачала головой, серьёзно поджав губы, будто задумываясь о том, каково жить в таком месте, — а как же меня отец найдёт? Если там только девушки? Много девушек?   Госпожа улыбнулась ей, спрятав пальцы в рукаве.   — Тебе не о чем переживать. — С этим девочка не была согласна, но мысленно махнула рукой.   — И там будут дети?   — Мэй, будь терпеливой. Скоро увидишь.   — Так вы кто? — по-простому спросила она, наклоняя голову вбок с озадаченным видом. Теперь заговорила уже женщина в возрасте.   — Мы — гейши, — чтобы предотвратить дальнейшие расспросы, госпожа коротко пояснила наказывающим тоном. — Актрисы. Женщины, которые украшают жизнь… Скажем, как ты и венок. Он ведь тебе нравится? Он тебя украшает.   Безусловно нравился.   — А если ты хочешь облегчить поездку — будь тихой, поспи. Не болтай.   И Мэй, насупившись, вздохнула, сползая на дно повозки, чтобы свернуться там калачиком и уснуть, словно зверёк в норе. По пробуждении своего «украшения» она не нашла.  

***

  Однако потом, чем дальше они уезжали, тем холоднее становилось. Приходилось ночевать в чужих комнатах, которые называли постоялыми дворами, а рано утром возвращаться в путь. После одной такой ночи девочка начала плакать. Тихо спущенная слеза превратилась во всхлип.   Матушка Кинуё обернулась на неё, смерив взглядом, но продолжила держать дистанцию, а женщина моложе наклонилась ближе, вмешавшись.   — Ну, дитя, чего ты плачешь? Что за грусть? Это всего лишь вторые сутки.   Сопровождающая гейша нравилась Мэй немного больше второй, статной и неразговорчивой. Она слегка подшучивала над ней, дабы проверить характер, но всё же казалась добрее.   — Хочу… Хочу домой, — хныкнула девочка, заикнувшись.   — Ты и едешь домой. Мы тоже там живём, Мэй. Мы все едем домой. Не роняй слёзы, всё будет хорошо, — гейша постаралась успокоить ребёнка.   — Нет, хочу к себе домой… не к актрисам… — пролепетала она, сжавшись в углу повозки и ковыряя щепки в деревянном полу. Её голос дрожал, розовые щёчки были влажными от слёз. Ресницы намокли, оттого став ещё более угольными.   — Юрико, усмири её, — раздался приглушённый, строгий голос матушки. Теперь Мэй узнала имя младшей гейши. Но не просто услышала, как её зовут, а узнала это имя — так звали одну из женщин в деревне, у которой муж недавно созывал детвору на сбор ягод. Она тоже Юрико?   И что-то сейчас, в глухом топоте копыт, под серой пеленой небосвода и облачной погодой, мысль о морóшке защемила детское сердце. Даже слёзы стали литься звучнее.   — Ш-ш-ш, а ну, посмотри-ка сюда. Слышишь? Взгляни, что у меня есть, — заговорщически шепнула Юрико, пододвинувшись ближе к девочке. Та смутно понимала, что её стараются отвлечь, но интонация гейши всё же вызвала интерес. Соседские ребята говорили похожим голосом, когда хотели рассказать секрет, поиграть в воришек, передать послание вдалеке от родителей…   — Ах, смотри, какая птица! У тебя в деревне были такие? Я и в городе редко вижу подобных. Синее крыло, как говорят, приносит большую удачу на пути путника — об этом даже легенда есть.   Птица на удачу? Синяя? Где?   Мэй посмотрела в сторону женщины, затем дальше — туда, куда показывала её белоснежная рука. В кустах мелькнуло яркое пятнышко. Слёзы всё ещё липли к ресницам, однако плач утихомирился. Сморгнув их, девочка вытянула голову, стараясь увидеть больше. Всё-таки дети не могли долго держаться за одну мысль, особенно если им показывали что-то новое.   Гейша сделала вид, что затаила дыхание, тоже любуясь птицей, пока повозка не унеслась дальше. Наблюдая за проданной девочкой, она отметила для себя её главные черты — любопытство и внимательность. И женщина не преминула воспользоваться этим знанием в попытке успокоить ребенка.   — А… — Мэй оборвалась, спрашивая дрожащим голосом, но уже более собранная, — а почему она в кустах сидела? Кусты же — не деревце… Такая синяя при-синяя.   — Кто знает, — задумчиво ответила Юрико, грациозно отводя прядь от лица. Затем, улыбнувшись, она тем не менее наклонила голову вбок, аккуратно дразня. — Может, тызнаешь? Сама ведь грустная-грустная, и в углу сидишь.   Девочка озадаченно потёрла щёчку, которую щипало от слёз. Она стеснительно подсела ближе, понимая намёк, и начала рассматривать заколку на голове гейши, узоры на её кимоно. В ответ та улыбнулась ей совсем по-доброму, приветливо спрашивая:   — Хочешь, расскажу историю про неё? — предложила женщина, подбадривая застенчивого ребёнка. — Или легенду о журавлях… — Тогда Мэй смущённо улыбнулась, протирая глаза, и пожала плечами.   — Можно… о журавлях.   Юрико кивнула и сказительно начала:   — Тогда слушай. В те давние времена, когда ветер был чище, а слова весомей, говорили в народе: сотвори тысячу журавликов из бумаги, и явится чудо…   Повозка ехала дальше, а девочка, то и дело поглядывая в окно, уже не вспоминала про дом так сильно.  

***

  Мэй сидела, прижимая колени к груди. Дорога трясла, как будто земля играла в качели. Сначала это казалось забавным, но потом её начало мутить. Она смотрела вниз, на свои ноги, потом вверх — за край повозки.   Стволы бегут мимо, их много. Они что, бесконечные? Дома деревья стояли спокойно, а тут спешат куда-то, как люди на рынке. И кони эти топчут… Всё невтерпёж им.   По бокам мелькали рисовые поля. Вдалеке — тёмные горы. Раньше Мэй никогда не смотрела на них с этой стороны. Казалось, что пыль оседала на запястьях, в воздухе пахло чем-то тёплым — сухой травой, солнцем, колёсами, скрипящими по земле. Днём повозка грелась, а ночью была холодным камнем.   Время от времени гейши говорили друг с другом. Их слова путались с шелестом дороги. Девочка сначала вслушивалась, но потом перестала:   Они говорят о чём-то, чего я не понимаю.   Ей было скучно в дороге — хотелось в кузню, либо порезвиться в росистой траве под утренними лучами солнца. Но Юрико рассказывала ей разные легенды. У неё за рукавом их было много… Голос звучал ладно, и каждая история сопровождалась выразительным рассказыванием. Мэй погружалась в эти сюжеты на краткий миг, впитывая и запоминая поучительные сказки.   Но стоило рассказу закончиться, мысли возвращались к суете происходящего, к манящей лужайке у дома, к отцу. Как если бы кто-то взял её за плечо и развернул назад.   Отец стоял у крыльца. Сказал, чтобы я слушалась. Сказал, что всё будет хорошо. Но почему сердце ныло так, будто она забыла что-то ещё, помимо соломенной куклы?   Ехали они уже третий день, и её всё так же кормили рисовыми шариками, а к вечеру давали лёгкую накидку. Девочка знала, что они отправились далеко: в противоположную провинцию, где весна была прохладнее, чем на юге. Впервые ночевать пришлось в незнакомом месте, что влияло на ребёнка гораздо сильнее монотонной дороги.   Это были не просто постоялые дворы, а новый мир, который косо смотрел на неё. Она привыкла к дому, где тихие шаги отца по дощатому полу, где мягко трезвонят сверчки. Теперь же её ночлег был неуютным. Он не пах теплом, он не накрывал её одеялом. Там не было ритмичных ударов по металлу за стенкой, как и не нашлось ночного воздуха.   Мэй узнала, что в постоялых дворах ощутимо пахнет. Ложась на жёсткую циновку, она чуяла запах пролитого саке, пыли или горького дыма от чужих трубок. Всё другое; она понимала это каждым местом на коже. Оттого выспаться было очень тяжело.   Её подняли на заре, и все снова отправились в путь, а она сонно шевелила глазами. На этот раз с ней решили не мелочиться. Более-менее ласковое отношение плавно сменилось спокойным игнорированием — никто не отвечал на её вопросы, никто не горел желанием утешать. Госпожи просто были рядом, порой тихо переговариваясь друг с другом.   Стоило темноте раскинуться над их головами, как девочка снова захныкала пуще прежнего. Было странно, пугающе непонятно; и если днём приходилось легче — хотя бы светло, движение отвлекает — то когда садилось солнце, ей снова становилось беспокойно. Мэй пыталась сдержаться, но веки вновь защипало. Она устала, ей становилось страшно, и снова эта дурацкая мысль — если бы я была дома, всё было бы как всегда. Проданная девочка потёрла глаза кулачками, а потом, не выдержав, шепнула:   — Госпожа. Я не хочу там спать… Я просто хочу к отцу…   Младшая гейша не сразу обратила внимание на её бормотание, но затем наклонилась и ответила приглушённым голосом, не глядя.   — Умная такая? — усмехнулась она. — Ну иди. Давай. Своими ножками. Мы-то уже далеко уехали, а это с лошадьми. Ты вот представь, ночью, по холодной дороге, без еды, в нагаэ. Сама будешь ноги передвигать на пути к крестьянам?   Мэй вновь притихла, наивно обдумывая вопрос. Смогла бы она самостоятельно добраться до Окугами?   Глупая, конечно нет.   Она приняла сказанное, осознавая, что действительно не знает, как идти, и что её деревня теперь где-то далеко, а дорога — пустая, жуткая. И от этих мыслей Мэй следом всхлипнула, закрыв рот рукой, ведь вышло громче.   Матушка Кинуё, наблюдавшая за ситуацией в стороне, теперь высказалась безэмоциональным тоном.   — Важно ли, что маленькие хотят… Перестань капризничать. Смотри, какой город красивый, — проговорила женщина, показывая вперёд. Девочка зябко поёжилась и вновь осунулась, шмыгая носом.   Ей не нужно было выглядывать за повозку — она уже видела город. И город не был красивым. Он был большим, лишь обещая укрытие в стенах постоялого двора.