Глупость

***

23–28 декабря 2020 года После той ночи время потеряло смысл. Тэхен не помнил, как они вернулись с места преступления. Как Чонгук вёл машину одной рукой, второй сжимая его ледяные пальцы. Как завёлся мотор, как зажглись огни города за окном. Всё расплывалось, тонуло в сером тумане, сквозь который пробивались только обрывки — красные проблесковые маячки, запах крови, очки Намджуна с треснувшим стеклом. Они приехали в квартиру Чонгука. Не в дом за городом — туда было слишком далеко, слишком тихо, слишком много воспоминаний об их единственной счастливой ночи. Чонгук привёз его в свою городскую квартиру — высокий этаж, панорамные окна, серый бетон и стекло. Холодно. Безлико. Но безопасно. — Раздевайся, — тихо сказал Чонгук, помогая Тэхену стянуть куртку. Та была в крови — Тэхен не заметил, когда испачкался. — Я сделаю чай. Тэхен кивнул, но не двинулся с места. Стоял посреди прихожей, глядя в одну точку на стене, и не чувствовал ни холода, ни тепла, ни собственного тела. Чонгук обхватил его лицо ладонями, заставляя посмотреть в глаза. — Тэхен. Ты слышишь меня? — Да, — губы шевельнулись, но звук был чужим. — Ты не один. Я здесь. Я никуда не уйду. Но ты должен дышать. Просто дыши, хорошо? Тэхен сделал вдох. Потом ещё один. Лёгкие наполнились воздухом, и вместе с ним пришла боль — острая, режущая, как нож. Он всхлипнул и уткнулся лицом в плечо Чонгука. — Зачем он это сделал? — прошептал он. — Зачем Намджун? Он даже не знал Намджуна. — Потому что он болен, — ответил Чонгук, гладя его по спине. — Потому что он хочет причинить тебе боль. И мы не дадим ему этого сделать. Они простояли так несколько минут. Час. Вечность. Тэхен не знал. Время текло как расплавленный свинец — медленно, тяжело, обжигая. Чонгук отвёл его в душ. Сам снял с него окровавленную одежду, сам включил воду, сам мыл его — медленно, бережно, не говоря ни слова. Вода стекала по телу Тэхена, смывая чужую кровь, но не смывая память. Потом Чонгук закутал его в махровый халат, усадил на диван и вложил в руки кружку с горячим чаем. — Пей, — приказал он мягко. Тэхен пил. Жидкость обжигала горло, но он не чувствовал вкуса. Только тепло, которое постепенно разливалось по груди, и руки Чонгука, которые обнимали его поверх пледа. Они сидели так до самого утра. Чонгук не спал — следил, чтобы Тэхен не оставался один в темноте. Иногда он целовал его в макушку, в висок, в уголок губ — не страстно, не требовательно, а так, как целуют самое дорогое, что есть в жизни. Тэхен отвечал — вяло, устало, но отвечал. Потому что губы Чонгука были единственным тёплым, что осталось в этом ледяном мире. — Я люблю тебя, — сказал Тэхен под утро, когда за окном начало сереть. Сказал впервые. И голос не дрогнул. Чонгук замер на секунду, а потом притянул его к себе так сильно, что затрещали рёбра. — И я тебя, — ответил он в его волосы. — И я тебя, птенчик. Поэтому мы выживем. Оба. Следующие четыре дня были похожи на один бесконечный, тягучий день. Тэхен почти не выходил из квартиры Чонгука. Спал урывками — просыпался от кошмаров, в которых видел лицо Намджуна и вырезанные буквы на его спине. Чонгук был рядом всегда. Он работал из дома, делал звонки, разбирал бумаги, но ни на минуту не выпускал Тэхена из виду. Они ели вместе — Чонгук заставлял его есть через силу. Смотрели фильмы, которые Тэхен не запоминал. Иногда Чонгук читал ему вслух — стихи, которые находил в телефоне Намджуна. Тэхен плакал, и Чонгук вытирал его слёзы и целовал мокрые щёки. — Всё будет хорошо, — повторял Чонгук снова и снова. — Мы найдём его. Я обещаю. Ночью они лежали в кровати, переплетённые, и Тэхен чувствовал, как бьётся сердце Чонгука — ровно, сильно, как маяк в бушующем море. Он засыпал под этот звук и просыпался от него же. В ночь на 28 декабря Тэхен впервые за эти дни уснул глубоко. Без кошмаров. Без слёз. Просто провалился в темноту, убаюканный теплом чужого тела. Чонгук тоже спал. Впервые за четыре дня он позволил себе отключиться — доверился тишине, доверился тому, что опасность далеко. Они ошибались. 28 декабря 2020 года, 2:47 ночи Телефон завибрировал на тумбочке. Тэхен проснулся мгновенно — так просыпаются солдаты на линии фронта. В темноте комнаты горел только тусклый свет от уличных фонарей, пробивающийся сквозь щель в шторах. Чонгук спал рядом, его дыхание было глубоким и ровным. Тэхен осторожно выскользнул из-под его руки и взял телефон. На экране высветилось имя: Юнги. Сердце пропустило удар. Тэхен ответил, прижимая трубку к уху и отходя на кухню. — Алло? — Тэхен, это я, — голос Юнги звучал приглушённо, с металлическим эхом — как будто он говорил из пустого помещения. — Извини, что так поздно. Но есть кое-что важное по делу Намджуна. Не могу говорить по телефону. Ты можешь выйти? — Сейчас? — Тэхен посмотрел на часы на микроволновке. Полтретьего ночи. — Юнги, ты серьёзно? — Очень серьёзно, — в голосе следователя слышалось напряжение. — Мы нашли кое-что. Что-то, что относится к тебе. Я жду внизу, у твоего подъезда. Не включай свет, не буди Чонгука. Просто спустись на пять минут. Тэхен колебался секунду. Потом кивнул сам себе. — Хорошо. Иду. Он натянул джинсы, свитер, накинул куртку. Посмотрел на спящего Чонгука — тот даже не пошевелился. Красивое, расслабленное лицо, тени от ресниц падают на скулы. «Вернусь через пять минут», — подумал Тэхен. «Он даже не заметит». Он вышел в подъезд, спустился на лифте на первый этаж. Холодный воздух ударил в лицо, когда он открыл дверь на улицу. Никого. — Юнги? — позвал Тэхен, оглядываясь. И в этот момент чья-то рука зажала его рот, а в шею вонзилась игла. Тэхен дёрнулся, попытался закричать, но мышцы отказали почти сразу. Мир поплыл, краски смешались в грязное пятно, и последнее, что он увидел перед тем, как провалиться в чёрную пустоту — лицо незнакомца. Холодные глаза. Улыбка. Очень спокойная улыбка. 28 декабря 2020 года, время : неизвестно. Очнулся Тэхен от холода. Он лежал на бетонном полу, связанный по рукам и ногам. Где-то капала вода — мерно, монотонно, сводя с ума. Пахло сыростью, плесенью и чем-то ещё — металлическим, сладковатым. Кровь. Он знал этот запах ещё от погибшего друга. Вокруг было темно. Только тусклая лампочка под потолком давала немного света — жёлтого, больного, выхлёвывающего из темноты рваные куски пространства: стены из необработанного бетона, старую трубу, ржавую раковину. — Очнулся? — голос раздался из темноты. Низкий, спокойный, почти ласковый. Из тени вышел мужчина. Высокий. Крепкий. Лицо — обычное, ничем не примечательное, такое не запоминают. Но глаза… глаза были мёртвыми. Пустыми. Как у рыбы на прилавке. — Кто ты? — голос Тэхена сел, горло пересохло. — А ты не догадываешься? — мужчина наклонил голову, разглядывая его как насекомое под стеклом. — Я брат Дон Ху. Того самого, которого вы с твоим любовником упекли за решётку. Меня зовут Дон Моан. Запомни это имя. Оно будет последним, что ты услышишь. Тэхен дёрнулся, пытаясь освободиться от верёвок. Бесполезно. — Зачем ты убил Намджуна? Он не был связан с этим делом! — Он был связан с тобой, — Моан улыбнулся — холодно, без тени эмоции. — А это главное. Ты должен почувствовать, каково это — терять тех, кого любишь. Мой брат теперь в тюрьме. На двадцать пять лет. А я… я хочу, чтобы ты заплатил. Он подошёл ближе, достал из кармана изогнутый нож — не кухонный, не охотничий, какой-то особенный, с чёрной рукояткой. — Начнём, — сказал Моан и присел рядом с Тэхеном на корточки. — Не бойся. Я буду делать всё медленно. Чтобы ты прочувствовал каждую секунду. Он разрезал свитер Тэхена — от горла до пояса, одним движением. Холодный воздух коснулся обнажённой кожи. — У тебя уже есть шрамы, — заметил Моан, водя пальцем по старым белым полосам на предплечьях. — Значит, ты не в первый раз. Хорошо. Ты будешь крепким. Первый разрез был на груди. Неглубокий, но длинный — от ключицы до солнечного сплетения. Тэхен закричал. Боль была острой, чистой, как лезвие, которым его резали. Моан работал молча. Сосредоточенно. Он делал надрезы один за другим — на плечах, на животе, на бёдрах. Не спеша. Не торопясь. Каждый разрез — обдуманный, аккуратный, как у хирурга. — Знаешь, что самое забавное? — сказал Моан, вытирая лезвие о штанину. — Твой друг Сокджин умолял меня остановиться. Он обещал деньги, квартиру, всё что угодно. А Намджун… Намджун молчал. Он просто смотрел на меня и молчал. Это было… разочаровывающе. Он достал из кармана пачку сигарет, закурил. Глубоко затянулся. Тэхен смотрел на тлеющий кончик и не мог отвести взгляд. — А теперь, — Моан приблизил сигарету к груди Тэхена, — посмотрим, как ты будешь кричать. Он прижал горящий кончик к открытой ране. Мир взорвался белым пламенем. Тэхен закричал — дико, навзрыд, выгибаясь на бетонном полу. Запах палёной плоти ударил в нос, и его вырвало. Моан улыбался. Настоящая, искренняя улыбка. — Отлично. Очень музыкально! Он потушил сигарету о рану, потом достал новую. Прикурил. Прижал к другому порезу. Потом к третьему. Потом к животу. Тэхен кричал до хрипоты, до крови на губах, до того момента, когда голос просто отказал. — Тише, тише, — Моан погладил его по голове, как нашкодившего щенка. — Это только начало. Он достал из кармана маленькую коробочку. Открыл. Внутри были иглы — швейные, длинные, тонкие. — Сокджин очень не любил иглы, — задумчиво сказал Моан, доставая одну. — Он говорил, что боится их с детства. Знаешь, как он кричал, когда я втыкал их ему под ногти? Тэхен зажмурился. Но это не спасло. Он чувствовал каждое прикосновение иглы — сначала к пальцу, потом к ногтю, под который Моан аккуратно вводил сталь. Он кричал. Кричал так, что, наверное, слышали стены. Но вокруг был подвал. Глухой, заброшенный подвал, где никто не услышит. Моан вставил иглы под каждый ноготь на правой руке. Потом на левой. Тэхен бился в конвульсиях, но верёвки держали крепко. — Теперь самое интересное, — Моан отошёл к столу, стоящему в углу, и вернулся с чем-то, завёрнутым в ткань. Развернул. Тэхен увидел кусок кожи. Человеческой кожи. С вытатуированным лисом — изящным, рыжим, с хитрым прищуром. — Это Сокджин, — ласково сказал Моан, поднося лоскут к лицу Тэхена. — Его татуировка. Он очень любил лисов. Говорил, что они умные и хитрые. Я снял это, когда он был ещё живой. Он кричал так, что я чуть не оглох. Но потом замолчал. Навсегда. Тэхен замотал головой. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с кровью. — Открой рот, — приказал Моан. — Нет… — прохрипел Тэхен. — Я сказал — открой рот. Моан схватил его за челюсть, сжал пальцами, заставляя разжать зубы. И запихал кусок кожи внутрь. — Жуй, — велел он. — Глотай. Это твой друг. Ты должен принять его частичку. Тэхена вырвало снова. Моан ударил его по лицу — сильно, с разворота. — Я сказал — жуй и глотай! Он зажал Тэхену рот рукой, не давая выплюнуть. Тэхен давился, захлёбывался рвотой, слезами, кровью. Но в конце концов проглотил. — Хороший мальчик, — Моан вытер руку о штаны. — Теперь самое главное. Он начал расстёгивать ремень. Тэхен понял. И впервые за всё время пыток он заплакал не от боли — от унижения. — Пожалуйста… не надо… — прошептал он. — Надо, — ответил Моан, стаскивая с него штаны. — Ты забрал у меня брата. Теперь я заберу у тебя всё. Начнём с твоего тела. Он не был нежным. Он был грубым, быстрым, механическим. Тэхен закрыл глаза и пытался улететь мыслями куда-то далеко — к Чонгуку, к их ночи у камина, к его тёплым рукам, к поцелуям, к обещанию, что всё будет хорошо. Но боль возвращала его снова и снова. Когда Моан закончил, он встал, застегнул штаны и посмотрел на Тэхена сверху вниз. — Отдохни, — сказал он. — Завтра продолжим. Лампочка погасла. Тэхен остался один в темноте, на холодном бетоне, истекающий кровью, с иглами под ногтями, с ожогами на груди и с привкусом чужой смерти во рту. Он не знал, сколько прошло времени. Час. День. Вечность. Он просто лежал и ждал. Смерти? Спасения? Он не знал. 29 декабря 2020 года, утро Чонгук проснулся от холода. Протянул руку, чтобы притянуть Тэхена к себе — и нащупал пустоту. Он сел на кровати в одну секунду. Сердце колотилось где-то в горле. — Тэхен? Тишина. Чонгук обшарил квартиру — ванная, кухня, балкон. Никого. Обувь Тэхена исчезла. Куртка исчезла. Телефон лежал на тумбочке — Чонгук схватил его. Последний звонок был принят в 2:47 ночи. От Юнги. Чонгук набрал номер следователя. — Юнги, Тэхен у тебя? — Что? — голос Юнги был сонным, ничего не понимающим. — Какой Тэхен? Я сплю, Чонгук, 5 утра.. — В 2:47 ты ему звонил. — Не звонил, — в голосе Юнги появилась тревога. — Чонгук, я тебе клянусь, я не звонил ему. У меня всю ночь не было вызовов. Чонгук опустился на пол, прижимая телефон к уху. — Его похитили, — сказал он. Голос не дрожал, хотя внутри всё рушилось. — Его похитили, Юнги. Потому что я не уследил. Следователи нашли квартиру Намджуна всё ещё в оцеплении. Разрешение на обыск получили через час. Чонгук был там, стоял в стороне, смотрел, как криминалисты перебирают вещи погибшего. Книги. Очки. Блокноты. Намджун писал стихи — на салфетках, на клочках бумаги, на обратной стороне чеков. Один из следователей, молодой парень по имени Кан, нашёл записку под подушкой. — Чон Чонгук, — позвал он. — Вам это нужно увидеть. Это был клочок жёлтой бумаги, вырванный из блокнота. Намджун написал на нём что-то за несколько дней до смерти — почерк был торопливым, но разборчивым. Чонгук взял листок и прочитал: «Белая птица падает вниз, Где соль целует старую рану. Три шага на север, два на закат, И замок откроет свой рот. Под языком у спящей земли, Где трубы не дышат, а стены — молчат, Там он оставит последний свой вздох. Приди. Но не жди, что вернётся назад.» И ниже, карандашом, почти стёршимся: —« прости, Чон » Чонгук сжал бумагу в кулаке. — Едем, — сказал он. — Живо. В машине он сидел на пассажирском, сжимая в руках записку Намджуна. Мертвеца, который говорил с ним из-за грани. « Трубы не дышат, а стены молчат..», — думал Чонгук. «Держись, птенчик. Я иду.» Машина с воющими сиренами мчалась по ночному городу. А впереди была только тьма.

***