Глупость

***

29 декабря 2020 года, время: неизвестно Тэхен потерял счёт времени. Он лежал на холодном бетоне, скованный по рукам и ногам, и каждая клетка его тела кричала. Иглы под ногтями пульсировали тупой, ноющей болью. Ожоги на груди и животе покрылись волдырями, некоторые лопнули, и из них сочилась прозрачная жидкость, смешанная с кровью. Разрезы, которые Моан сделал вчера — или сегодня, или сто лет назад — воспалились, края ран покраснели и опухли. Лампочка под потолком снова горела. Жёлтый, больной свет вырывал из темноты всё те же стены — необработанный бетон, старая труба, ржавая раковина. И фигуру Моана, который сидел на перевёрнутом ящике в углу и точил нож. Размеренно. Монотонно. Вжик-вжик. Вжик-вжик. — Проснулся? — спросил он, не поднимая головы. — Хорошо. Я уже начал скучать по твоим крикам.. Тэхен не ответил. У него не было сил. Губы пересохли и потрескались, горло саднило от вчерашних воплей. Он просто смотрел в потолок и пытался не думать о том, что будет дальше. Но Моан сам рассказал. Он встал, отложил нож и подошёл к столу в углу. Там лежали инструменты — Тэхен не видел их раньше, потому что вчера ему было не до того. Сейчас он разглядел: плоскогубцы, маленькая ножовка, молоток, какие-то металлические стержни, скальпель в кожаном чехле. — Знаешь, — задумчиво сказал Моан, перебирая инструменты, — я думал, что буду наслаждаться этим дольше. Но ты слишком быстро ломаешься. Приходится ускорять процесс. Он выбрал скальпель. Повертел его в руках, проверяя остроту лезвия на собственном пальце — выступила капля крови, которую Моан слизнул с довольным видом. — Сегодня начнём с кожи, — сказал он, опускаясь на корточки рядом с Тэхеном. — Ты знал, что человеческая кожа — отличный сувенир? Я храню кусочки всех, кто мне дорог. У меня есть кусочек Сокджина. У меня есть кусочек Намджуна — я взял с его спины, там, где буквы. Теперь твоя очередь. Тэхен дёрнулся, попытался отползти, но верёвки на запястьях и лодыжках впились в кожу, и он вскрикнул от боли. — Не дёргайся, — спокойно сказал Моан. — Будет больнее. Он разрезал штанину Тэхена — джинсы были в крови и грязи, ткань прилипла к ранам. Моан отодрал её рывком, и Тэхен закричал, потому что ткань оторвала запёкшиеся коросты. — Правая икра, — Моан похлопал по голени Тэхена, как мясник, выбирающий кусок. — Здесь хорошая, ровная кожа. И не слишком волосатая. Будет красиво. Он прижал скальпель к икре Тэхена — холодное лезвие коснулось горячей кожи. — Не надо… — прошептал Тэхен. — Пожалуйста… не надо… — Надо, — ответил Моан и нажал. Он резал медленно. Аккуратно. Не глубоко — только кожу, не затрагивая мышцы. Тэхен кричал так, что, казалось, стены подвала содрогались. Он выгибался, бился в верёвках, сдирал запястья в кровь, но Моан даже не поднял головы. — Тише, — сказал он, когда вырезал первый лоскут размером со спичечный коробок. — Это только начало. Тэхен смотрел на свой собственный кусок кожи в руках Моана — розовый с внутренней стороны, с капельками крови, и его вырвало. Желчью. Потому что в желудке больше ничего не было. Моан положил лоскут на стол, на специальную плёнку — он готовился заранее. — Ещё, — сказал он и снова опустил скальпель. Второй кусок был больше — размером с ладонь. Тэхен уже не кричал. У него не осталось голоса. Он просто открывал рот в беззвучном вопле, и слёзы текли по щекам, смешиваясь с потом и кровью. Моан вырезал третий кусок. Четвёртый. Пятый. Он работал как хирург — без лишних движений, без эмоций. Просто делал свою работу. Когда на икре Тэхена осталось открытое мясо — красное, блестящее, пульсирующее, — Моан остановился. — Красиво, — сказал он, рассматривая результат. — Прямо произведение искусства. Он положил скальпель и взял плоскогубцы — А теперь кости, — объявил он. — Ты когда-нибудь ломал пальцы? Это очень интересный звук. Хруст. Как ветки... или как сухарики, ахахах.. Тэхен попытался сжать руки в кулаки, но иглы под ногтями не давали. Каждое движение отзывалось острой, режущей болью. Моан взял его за мизинец на левой руке. Сжал плоскогубцами. — Считаю до трёх, — сказал он. — Раз… Тэхен зажмурился. — Два… — Пожалуйста… — прошептал он. — Три. Хруст был громким. Тэхен услышал его даже сквозь собственный крик. Кость мизинца сломалась с противным, влажным звуком, и палец повис под неестественным углом. Моан улыбнулся. — Отлично. Продолжим. Он сломал безымянный. Средний. Указательный. Большой палец. Каждый хруст — как выстрел в тишине подвала. Каждый крик Тэхена — тише предыдущего. Потом Моан взял молоток. — Пальцы ног, — сказал он. — Здесь проще. Не надо возиться с плоскогубцами. Он сбивал пальцы на ногах один за другим — методично, безжалостно. Тэхен уже не кричал. Он просто лежал и смотрел в потолок, и в голове его звучал голос Чонгука: «Держись, птенчик. Держись». Он держался. — Ты крепкий, — признал Моан, откладывая молоток. — Я думал, ты сломаешься быстрее. Но ничего. У меня есть ещё пара идей. Он взял металлический стержень — тонкий, заострённый на конце. — Это я вставлю тебе под коленную чашечку, — объяснил он. — Очень больно. Некоторые теряют сознание. Посмотрим, как повезёт тебе.. Он уже занёс руку, когда сверху, с поверхности, донёсся звук. Приглушённый. Далекий. Но отчётливый. Хлопок двери. Моан замер. Повернул голову к потолку, прислушиваясь. Шаги. Моан выругался сквозь зубы. Он посмотрел на Тэхена — и в его глазах впервые мелькнуло что-то, похожее на страх. — Как они… — прошипел он. Тяжёлые шаги гремели по лестнице, ведущей в подвал. Кто-то спускался — быстро, решительно, не скрываясь. — ТЭХЕН! — голос Чонгука разорвал тишину подвала. — ТЭХЕН, ТЫ ЗДЕСЬ?! Моан отступил на шаг. Потом ещё на один. Его рука потянулась к ножу, который лежал на столе. — Не подходи, — крикнул он в сторону лестницы. — Я убью его! — Ты никого не убьёшь, — голос Чонгука был спокойным. Стальным. Таким, каким он говорил в зале суда перед приговором. — Ты окружён. Бросай оружие. Моан засмеялся — нервно, отрывисто. — Окружён? Меня? Я убью его и уйду. У меня есть план. — Твоего плана больше нет, — Чонгук показался из темноты лестничного проёма. За его спиной стояли полицейские с автоматами. Он увидел Тэхена. Увидел его израненное тело. Кровь, запёкшуюся на груди. Открытую рану на икре — розовое мясо, блестящее под жёлтым светом. Сломанные пальцы, торчащие под неестественными углами. Иглы под ногтями. Лицо Чонгука не изменилось. Но его глаза — его глаза стали чёрными. Бездонными. Такими, какими Тэхен никогда их не видел. — Ты заплатишь за это, — тихо сказал Чонгук, глядя на Моана. — Каждым днём своей жизни. Каждой секундой в тюрьме. Я лично прослежу, чтобы ты сгнил в самой глубокой яме, какую только найду. Моан замахнулся ножом на Тэхена. Выстрел прогремел как гром. Моан вскрикнул и упал на колени — пуля попала в плечо, выбив нож из руки. Полицейские набросились на него, заламывая руки, надевая наручники. А Чонгук уже был рядом с Тэхеном. Он опустился на колени в лужу крови, не замечая её. Разрезал верёвки на запястьях — осторожно, боясь причинить ещё больше боли. Тэхен застонал, когда руки освободились, но Чонгук уже перерезал путы на ногах. — Я здесь, — сказал Чонгук, и его голос дрогнул впервые. — Я здесь, птенчик. Ты жив. Ты слышишь меня? Ты жив. Тэхен открыл глаза. Он не понял, когда закрыл их. В мутном, расплывающемся взгляде Чонгук был единственной чёткой точкой — его лицо, его глаза, его губы, шевелящиеся в беззвучных словах. — Чон… — прошептал Тэхен. — Да. Это я. Не говори ничего. Скорая уже едет. Ты будешь в порядке, слышишь? Ты будешь в порядке. Чонгук осторожно взял его за голову, приподнял и прижал к себе. Тэхен чувствовал, как дрожат руки Чонгука — сильные руки, которые держали его так много раз, теперь дрожали. — Не смей умирать, — прошептал Чонгук ему в волосы. — Не смей. Я не прощу тебя. Тэхен хотел ответить, но веки стали тяжёлыми, и мир снова начал темнеть. «Я люблю тебя», — хотел сказать он. Но не успел. Темнота накрыла его с головой. В подвал вбежали медики. Чонгук не отпускал Тэхена — держал его за руку, пока они накладывали жгуты, кололи обезболивающее, перевязывали раны. Кто-то пытался оттеснить его, но Чонгук посмотрел на этого человека таким взглядом, что тот отступил. — Я никуда не уйду, — сказал Чонгук. — Делайте свою работу. Я буду здесь. Медики переглянулись, но спорить не стали. Когда Тэхена погрузили на носилки и понесли наверх, Чонгук шёл рядом. Сжимал его холодные, изломанные пальцы и шептал: — Держись. Пожалуйста, держись. На улице его ждала полицейская машина с включёнными проблесковыми маячками. Чонгук сел внутрь, не выпуская руки Тэхена. — В больницу, — сказал он водителю. — Быстро. Машина сорвалась с места, разрезая ночной город. А Чонгук смотрел на бледное, измождённое лицо Тэхена и молился всем богам, в которых никогда не верил. «Пожалуйста, только не забирай его. Пожалуйста. Я отдам всё. Только пусть живёт».

***