Больше не один

Утро. Бой. Тот же момент, что и раньше, но с другим финалом первой встречи. Кай стоял на крыше склада, откуда открывался вид на пустырь. Рядом — Зейн, Коул, Нья. Все сжали кулаки. — Он один, — прошептала Ния. — Он не один, — отрезал Кай. — Он знает, что мы здесь. И знает, что если упадёт — мы его поймаем. — Ты ему это сказал? — Нет. — Кай не отводил глаз от зелёной фигуры внизу. — Он и так знает. На пустыре тьма сгустилась. Из неё вышел Гамадон. Кай почувствовал, как внутри загорается пламя — не от гнева, от желания прыгнуть вниз, встать рядом, прикрыть спину. Но Ллойд просил не вмешиваться. — Держись, малыш, — прошептал Кай одними губами. — Просто держись. И когда Гамадон сказал: «Сын, не делай этого», а Ллойд ответил: «Ты не отец» — Кай выдохнул. Потому что в голосе Ллойда не было страха. Там была та же сталь, что и в клинке Кая, когда он сражался за сестру. «Правильно, — подумал Кай. — Покажи ему, кто ты на самом деле». А Ллойд внизу вытащил мечи. И зелёный свет ударил в небо — ярче, чем когда-либо. Кай улыбнулся. — Пошла жара. ................ Ллойд стоял на небольшой возвышенности — в груде битого кирпича и ржавой арматуры, оставшейся от старого цеха. Ветер гнал по пустырю сухие листья и пыль, которая скрипела на зубах. Небо висело низкое, свинцовое. Ни одного просвета. Он искал отца глазами, но тьма не давала — она стелилась по земле жидкими языками, собиралась в лужи, дышала. — Отец, — сказал Ллойд. Голос не дрогнул. Это его удивило. Из тени перед ним шагнула фигура. Гамадон вышел не из одного места — он собрался из десятка точек, как пазл, который решал себя сам. Лохмотья висели на нём, как старая кожа. Лицо было серым, с глубокими морщинами, и только глаза горели фиолетовым — неестественным, больным светом. — Сын, — голос Гамадона звучал, как камни, трущиеся друг о друга. — Не делай этого. Ллойд медленно выдохнул. В храме, далеко в горах, сейчас замерли четверо. Кай стоял у окна и сжимал подоконник так, что побелели костяшки. Коул замер с чашкой в руке, не донеся её до стола. Ния смотрела в пол, но на самом деле — сквозь него, на юг. Зейн просто закрыл глаза и считал удары своего сердца, чтобы не сорваться. Они хотели быть здесь. Ллойд сказал «нет». Не потому, что боялся за них. А потому, что понял накануне ночью, глядя в потолок своей комнаты: если он не сможет посмотреть в глаза отцу и не сломаться, то никакая команда не сделает его сильнее. Они будут щитом. Но щит не учит держать удар. — Ты прав, — тихо сказал Ллойд, и ветер почти унёс его слова. — Не сделаю. Он вытащил меч. Зелёный свет не вспыхнул сразу. Сначала он затеплился на кончиках лезвия — слабо, как спичка на ветру. Потом пробежал по стали тонкими прожилками, и наконец ударил в небо — не резко, а широкой волной, которая разорвала тучи над пустырем. На секунду стало светло, как днём. Гамадон усмехнулся. Но в его усмешке впервые за долгие годы мелькнуло нечто иное — не презрение, а недоумение. — Ты один, мальчик. Ллойд сделал первый шаг. Кирпич под ногой хрустнул и рассыпался в пыль. — Всегда был один, — ответил он и прыгнул. Они сошлись в центре пустыря. Гамадон не стал ждать — он ударил первым. Тьма вырвалась из его ладони не сплошной стеной, а сотней тонких щупалец, каждое из которых искало горло Ллойда. Они шипели, касаясь земли, и там, куда они падали, трава мгновенно чернела и рассыпалась трухой. Ллойд ушёл в сторону — не назад, а вбок, скользящим шагом, который Кай вбивал в него на тренировках до кровавых мозолей. Меч взметнулся вверх, разрубая два щупальца. Тьма не имела плоти, но меч Ллойда пел, встречая её, и зелёный свет оставлял в ней дымящиеся раны. — Неплохо, — прорычал Гамадон и надавил. Он шагнул вперёд, и вся тьма, что стелилась по земле, вдруг встала. Она поднялась за его спиной, как крылья — метров десять в высоту. Гамадон развёл руки, и «крылья» ударили вперёд, сминая всё на своём пути. Бетонные плиты, торчащие из земли, ломались как спички. Арматура гнулась и летела в стороны. Ллойд не побежал. Он прыгнул — прямо в стену тьмы. В последний миг он скрестил мечи перед собой и ударил ими вперёд, как тараном. Зелёный свет выстрелил клином, рассекая тьму надвое. Ллойд проскочил в образовавшуюся щель, перекатился по земле, вскочил — и оказался в трёх шагах от Гамадона. Отец не успел закрыться. Ллойд рубанул — не смертельно, а по руке, держащей заклинание. Меч вошёл в плечо Гамадона, и чёрная кровь брызнула на песок. Гамадон зарычал — не от боли, от злости — и отшвырнул Ллойда ударом второй руки. Ллойд пролетел метра четыре, врезался в груду кирпича, и из лёгких вышибло воздух. Пыль заволокла всё. На секунду он ослеп. — Ты думаешь, что это битва, — голос Гамадона звучал отовсюду. — Нет, сын. Это экзамен. И ты провалишь его, как и всё, за что ни брался. Ллойд поднялся. Ладонь левой руки была рассечена об острый кирпич — кровь текла по рукояти меча, смешиваясь с зелёным светом. Он вытер лицо о плечо. — Экзамен? — переспросил он. — Ты прав. Он шагнул вперёд, припадая на левую ногу — что-то хрустнуло в лодыжке при падении. — Это экзамен. Но принимаю его я. Гамадон ударил снова — теперь не щупальцами, а сплошным потоком тьмы, тяжёлым, как ртуть. Ллойд не уклонялся. Он пошёл прямо в него. Первый шаг — тьма обожгла лицо, оставляя на щеке красные дорожки. Второй — она вцепилась в ноги, пытаясь приморозить к земле. Третий — мечи Ллойда засветились так, что стало больно смотреть. Он не рубил. Он просто поднял над головой — и опустил. Не меч. Всё, что у него было. Весь зелёный свет, который он копил с детства. Каждую ночь, когда плакал в подушку, чтобы никто не слышал. Каждый день, когда улыбался, хотя внутри всё горело. Каждый момент, когда говорил «я в порядке», не будучи в порядке ни разу. Тьма треснула. Не разлетелась — треснула, как лёд на весенней реке. По чёрному потоку пошли зелёные прожилки, и Гамадон вдруг замер. Его глаза расширились. Потому что он увидел не клинок. Он увидел сына. Ллойд стоял перед ним — в разодранной куртке, с рассечённой ладонью, припадая на левую ногу. Но он стоял. Не на коленях. Не просил пощады. Просто — стоял. — Я не буду тебя убивать, — сказал Ллойд, и его голос не дрогнул, хотя внутри всё тряслось мелкой дрожью. — И не буду спасать. Я просто оставлю тебя здесь. С тобой самим. Гамадон хотел сказать что-то — может быть, «ты слаб», может быть, «ты пожалеешь». Но слова застряли в горле. Фиолетовый свет в его глазах мигнул. Погас. И в этот миг — только миг, не больше — Ллойд увидел не лорда Гамадона, разрушителя царств. Он увидел человека, который когда-то держал его на руках, боясь уронить. Который смеялся, когда маленький Ллойд впервые сказал «папа». Который ушёл, потому что не знал, как остаться. — Ллойд… — прошептал Гамадон. В его голосе не было тьмы. Была только усталость. Ллойд сглотнул. В уголках глаз защипало, но он не позволил себе заплакать. Не здесь. Не сейчас. — Прощай, — сказал он и развернулся. Каждый шаг давался тяжело. Нога болела. Ребра ныли. Кровь с ладони капала на песок, и где-то на пятом шаге Ллойд понял, что меч он держит только потому, что не может разжать пальцы. Но он не оглянулся. Сзади было тихо. Гамадон не напал. Не окликнул. Просто — исчез. Тьма растворилась, как туман утром. И когда Ллойд ступил на тропу, ведущую к храму, пустырь за его спиной был пуст. Только ветер гонял пыль да чахлая трава шелестела на краю. Ллойд шёл долго. Сначала хромал, потом просто волочил ногу. Меч он убрал в ножны только у подножия горы — и понял, что лезвие чистое. Ни капли крови. Ни тьмы. Только слабое зелёное свечение, которое угасало, как последний уголь в золе. Он поднял голову. В окнах храма горел свет. И, когда он переступил порог, первое, что он увидел, — чай. Горячий. В его любимой кружке, треснутой с краю. Зейн молча подвинул её по столу. Кай стоял у окна, скрестив руки на груди. Он долго смотрел на Ллойда — на разодранную куртку, на засохшую кровь, на то, как он опир ается на косяк, чтобы не упасть. — Ты справился. — тихо сказал Кай. Ллойд выдохнул. И улыбнулся — впервые за этот долгий, долгий день.