Двенадцать лжецов

«Каждый контакт оставляет след»

Эдмон Локар

      Чонгук рвано выдохнул и уперся руками в холодную зеркальную поверхность. Член пульсировал, а пальцы, касающиеся простаты, пускали волну разряда по всему телу.       Он поднял голову и в зеркале напротив увидел собственное обнаженное, напряженное отражение — с приоткрытыми губами и потемневшим взглядом. Перед ним на коленях стоял мужчина с влажными от пота волосами, пальцами одной руки массировал простату Чонгука, второй придерживал яйца. Его язык кружил вокруг уздечки, вынуждая сдерживать низкие, рвущиеся из горла стоны.       Мужчина не торопился, и в этом было что-то особенно жестокое — он уверенно распоряжался каждым лишним ударом сердца Чонгука, каждой секундой ожидания и срывом дыхания, которого сам же и был причиной.       Чонгук закусил губу и зажмурился на мгновение, но тут же почувствовал, как чужая ладонь скользнула выше и властно ударила по ягодице, вынуждая снова распахнуть веки.       — Не закрывай глаза, — прозвучало низко. Рой мурашек пробежался по спине.       Чонгуку делали лучший минет в его жизни.       Чужие пальцы сжались сильнее, доводя тело до желания большего, ненавидя себя за это. Из груди Чонгука вырвался звук, который он не успел удержать, и мужчина тут же медленно поднялся с колен во весь рост.       Чонгук смотрел на свое отражение и чувствовал, как внутри поднимается негодование, смешанное с неприятной, вязкой злостью. Ему не нравилось, что кто-то другой так легко смог взять над ним верх. Не нравилось, что его заставили подчиниться, будто заранее знали, где у него слабое место и как сильно туда можно надавить. Однако сильнее всего бесило другое: тело не сопротивлялось, а наоборот, отзывалось слишком охотно, слишком жадно, разрушая образ самого себя, за который Чонгук привык держаться.       Одной рукой мужчина все еще придерживал яйца, второй обхватил его за шею сзади, сжимая и напоминая, в чьих руках находится власть. Чонгук дернулся от горячего прикосновения всем телом, будто через позвоночник пустили ток, и услышал у самого уха тихий, хрипловатый выдох, от которого под кожей стало еще жарче.       — Ты весь дрожишь.       Это не было вопросом. Мужчина констатировал насмешливый факт, и Чонгук стиснул зубы — отрицать было бессмысленно: его действительно трясло от напряжения и желания, которое уже давно перестало быть мягким и нежным.       Он попробовал выпрямиться и вернуть себе хотя бы выражение лица, но чужая ладонь на шее только сжалась крепче.       — Стой смирно.       Чонгук не ответил. Его слова не имели никакой власти. Мужчина провел носом вдоль его виска, медленно втянул запах кожи, и от этого почти собственнического жеста у Чонгука по плечам пробежала новая волна озноба.       Чонгук сорвался. Он сжал чужой эрегированный член в ладонях и несколько раз дернул кулаком вдоль всей длины. Ему хотелось большего. Прямо сейчас. Он уже был достаточно растянут.       Мужчина хищно и как-то по-звериному усмехнулся ему в шею.       Чонгук видел их отражение. Себя — с потемневшим взглядом, каплей пота у виска и слишком откровенно приоткрытым ртом с замершим на губах словом: «еще». И его — собранного, спокойного, почти пугающе-невозмутимого. Именно это чужое спокойствие казалось Чонгуку самым развратным из всего, что он когда-либо видел.       Мужчина, с которым Чонгук познакомился буквально час назад в гей-баре, обошел и встал за спиной, оставляя влажные поцелуи на шее. Собственный член был направлен на их отражения.       — Кто бы мог подумать, что мне сегодня так повезет, — низким голосом проговорили Чонгуку на ухо, прикусывая мочку.       Теплые руки легли на талию, а после одна опустилась ниже и взяла за член. Ладонь сомкнулась так, словно этот человек привык не спрашивать дважды и не сомневаться в действиях, которые могут лишить остатков самообладания. А Чонгук лишился.       Он простонал и сильнее уперся ладонями в холодную поверхность, потому что тело предало его слишком быстро, а зеркало не оставляло ни одной лазейки, куда можно было бы спрятать собственное лицо.       Мужчина смотрел не на него самого, а на его отражение, и от этого становилось только хуже — словно Чонгука удерживали не руками, а тяжелым взглядом, в котором не было нежности, только хищное удовольствие от его ответной реакции.       Тот целовал шею медленно, почти лениво, словно заранее знал, как именно у Чонгука подкосятся колени, едва чужие пальцы с нажимом напомнят, кто здесь ведет.       У самого уха прозвучал тихий смешок, от которого по спине прошел озноб, и в следующую секунду мужчина прижался обнаженным торсом теснее.       — Не дергайся, — произнес он негромко.       Чонгук не понял, что сильнее выбило из него почву под ногами: сам приказ или то, что он подчинился раньше, чем тело успело осознать, и раньше, чем он сам успел разозлиться.       В отражении он видел, как собственный взгляд мутнеет, как губы приоткрываются сильнее, как по лицу проходит унизительная тень желания. Он ненавидел это в себе в ту самую секунду, когда уже не мог остановиться. И мужчина за его спиной, кажется, уловил этот момент — момент внутреннего надлома.       Поцелуи стали медленнее и дольше. Он не торопился, будто получал удовольствие от самого процесса разрушения чужой выдержки. Рука, смазанная предэякулятом, медленно ходила по члену вверх-вниз.       Чонгук сдался чужому влиянию и сосредоточился на удовольствии от ладоней на теле и крепкого тела позади. В задницу упиралось чужое возбуждение. Хотелось большего. Хотелось наконец ощутить пульсацию этого члена в себе.       Кажется, что-то отразилось на его лице, потому что мужчина с родинкой под глазом и на губе отстранился, нагнулся к своей одежде на кровати и вытащил из кармана два пакетика: еще одну смазку и презерватив.       Чонгук поспешно выдохнул, вынудив мужчину ухмыльнуться. Тот вскрыл упаковку и выдавил смазку на ладонь.       — Нетерпеливый, — прохрипел он и наконец нанес пахнущую клубникой смазку между ягодицами Чонгука. — Но мне так нравится.       Чонгук дернулся, но не от прикосновения между ног, а от поцелуя за ухом. Он прикрыл глаза, толкнулся в кулак на члене и уперся задницей в твердый член за спиной.       — Вставь уже, хватит мять яйца.       — Минуту назад тебе это нравилось.       — Тц.       Чонгук вконец расслабился в чужих руках и погрузился в состояние, в котором стоять перед зеркальной поверхностью уже не казалось столь развратным. Он никогда не видел себя таким: с расширенными от похоти зрачками, покрасневшими щеками и мокрыми от пота волосами. Было довольно необычно наблюдать со стороны, как ему доставляют удовольствие, но без всякого сомнения безумно горячо.       Мужчина неотрывно следил за каждым ответным движением тела Чонгука и каждой мимикой на его лице. Его глаза пылали голодом.       Чонгук не выдержал, потянулся назад и обхватил шею партнера, повернув голову, и нетерпеливо поцеловал того в губы. Мужчина позволил Чонгуку такую вольность, а после жестко за подбородок вернул его лицо к зеркалу.       — Ты будешь смотреть на то, как кончишь.       Руки мужчины казалось, были везде: на члене, тонкие пальцы другой растягивали дырочку, губы прикусывали тонкую кожу на шее.       Чонгук ощущал себя безвольной куклой, упираясь в зеркальную поверхность, и чувствовал, как зародившийся в низу живота приближался оргазм. Электрические разряды пульсировали в позвоночнике и яйцах.       Мужчина почти издевательски усмехнулся ему в ухо, будто прекрасно чувствовал, на какой грани Чонгук уже перестал понимать, где заканчивается стыд и начинается желание.       Чонгук вздрогнул всем телом, сильнее вжался ладонями в зеркало и только беспомощно простонал, когда чужая рука скользнула по его бедру выше, а затем мужчина наконец перестал мучить его ожиданием.       Это произошло с томительной, почти жестокой неторопливостью, будто мужчина нарочно растягивал момент, от которого внутри у Чонгука все стянулось в один раскаленный узел. Он зажмурился лишь на мгновение, но чужие пальцы тут же снова стиснули его подбородок, возвращая к отражению.       Смотреть на собственное лицо и потемневшие глаза, на рот, который уже не мог скрыть ни одного звука, ни одного предательского стона во время того, как его заполняли, было мучительно. Мужчина за его спиной оставался собранным, почти пугающе-спокойным, и именно это спокойствие добивало — будто он вовсе не терял голову, а методично лишал ее Чонгука.       Ощущение распирающей наполненности сводило с ума. Пульс бешено бился под кожей.       Чужое дыхание коснулось его виска. Поцелуй в шею вышел коротким — он выглядел награждением после долгого мучения, — а затем мужчина прижался теснее, вынуждая Чонгука принять жар чужого тела. Удовольствие полоснуло так резко, что колени едва не подогнулись, и если бы не ладонь на талии, он бы, наверное, действительно сполз вниз по холодной поверхности зеркала. Но его удержали.       — Вот так, — негромко произнес мужчина, и в голосе его сквозило темное удовлетворение. — Смотри.       Чонгук смотрел. Ненавидел себя за это и все равно смотрел. Мир сузился до отражения, до горячих рук, чужого тела за спиной, неровного ритма ударов яиц о кожу, который все сильнее выбивал из него остатки осмысленности. Он уже не понимал, что сильнее сводит с ума: сама близость или то, как мужчина наблюдает за ним, изучает, как именно ломается его выдержка. Каждый новый толчок отдавался в позвоночник горячей дрожью, каждый выдох застревал в горле.       Он снова потянулся назад, пальцами цепляясь за чужую шею. Мужчина позволил ему и это, но лишь на секунду, а потом стиснул его бедро крепче, возвращая себе полный контроль. И когда напряжение внутри стало почти невыносимым, мужчина наклонился к самому уху и со знакомой насмешкой прошептал что-то едва слышное, от чего по телу Чонгука снова прошел оголенный ток.       Он кончил с грудным стоном, ощущая руку на своем члене, и запачкал зеркало так обильно, что перед глазами забегали мушки.       Мужчина за его спиной тихо выдохнул, ожидая именно этого, и на несколько секунд не сделал ничего — только придержал Чонгука на месте, не позволяя ни отвернуться, ни спрятать лицо, ни собрать себя заново.       Чонгук с трудом приоткрыл глаза: мир плыл, виски ломило от пульса, кожа неистово горела, и ему казалось, что он сейчас просто сползет вниз, если бы ладонь на талии не держала все так же крепко. Мужчина наклонился, скользнул губами по вспотевшему виску и усмехнулся ехидной усмешкой, от которой у Чонгука снова свело низ живота остаточной, почти болезненной чувствительностью.       — Красиво, — произнес тот негромко, прямо у самого уха.       Чонгук сглотнул, уперся лбом в холодное зеркало и прикрыл глаза. Щеки пылали уже не только от того, что произошло, но и от ленивого голоса за спиной, от того, как мужчина оставался собранным, пока сам он едва держался на ногах. Хотелось сказать что-то едкое, вернуть себе контроль или хотя бы видимость прежнего упрямства, но рот только приоткрылся в бесполезной попытке поймать воздух.       Тогда мужчина ослабил хватку, но не отпустил — наоборот, медленно провел ладонью по его телу, словно успокаивая напряженные мышцы. Это не выглядело заботой; хуже: так вел себя человек, уверенный в своем праве на чужое тело, в том, что вечер еще не закончился и спешить ему некуда.       Чонгук повернул голову настолько, чтобы увидеть его взгляд не через отражение, а вживую, и именно от этого стало неуютнее. Там по-прежнему горело желание, но теперь к нему примешалось что-то более темное — удовлетворение охотника, который не просто добился своего, а запомнил, как именно жертва дрожала у него в руках.       Мужчина за его спиной кончил, словно все это время держал себя на коротком поводке и только теперь позволил себе потерять остатки самообладания. Его пальцы сильнее впились в талию Чонгука, дыхание стало тяжелым и рваным. Он уткнулся лбом ему в плечо, на секунду зажмурился, будто последние толчки дались ему непросто, а затем замер, содрогаясь, и крепко удерживал Чонгука в своих руках.       Несколько долгих секунд они оба просто стояли у зеркала, будто пространство в номере отеля перестало существовать. Чонгук чувствовал, как по телу все еще ходит мелкая дрожь, как бешено колотится сердце, как жар медленно сменяется слабостью. Мужчина не отпускал. Наоборот, прижимал к себе так плотно, словно не хотел позволить ему сразу вернуться в себя и снова стать колючим.       Потом он медленно поднял голову и посмотрел на их отражение — уже без хищной насмешки, которая раньше читалась в каждом жесте. Теперь в его лице было что-то другое: сытое удовлетворение и странное спокойствие человека, который получил именно то, чего хотел. Он провел ладонью по талии Чонгука, как будто запоминая, как тот дрожит после, и усмехнулся.       — Теперь можешь не притворяться, что тебе это не понравилось, — произнес он низко, прямо у самого уха.       Ночь на этом не закончилась. В коленно-локтевой позиции Чонгука взяли дважды.       Его снова и снова ласкали, снова разворачивали так, как хотели, снова возвращали в состояние, где сопротивление граничило с игрой, после которой потом будет стыдно почти так же сильно, как сейчас было хорошо.       Комната постепенно потеряла очертания. Остались сбитые простыни, горячая кожа, темное стекло окна, за которым город давно перешел в глухую ночь, и тяжелое дыхание, то стихающее, то снова срывающееся. В какой-то момент Чонгук уже не понимал, сколько прошло времени и что было раньше: губы у него на шее, горячая ладонь между лопаток, короткий смешок в темноте или собственный хриплый выдох в подушку. Все смешалось в одну длинную простыню ночи, в которой он то проваливался, то всплывал обратно только затем, чтобы снова оказаться в чужих руках и опять позволить больше, чем собирался.       Постельное белье липло к коже, в комнате стоял густой, спертый запах секса, и за окном ночь истончалась, серела по краям, как старая пленка.       Они оба уснули поздно — точнее, просто рухнули рядом, вымотанные, с ломотой в теле, которая приходит после переизбытка прикосновений и собственного стыда. Мужчина лежал на боку, слишком близко, одной рукой все еще поперек талии Чонгука, будто даже во сне не собирался отпускать.       Чонгук проснулся резко, будто его выдернули из сна за тонкую, оголенную нервную нить. В номере было уже светлее, чем несколько часов назад: утро просачивалось сквозь неплотно задернутые шторы холодным, блеклым светом. В свете утра все выглядело куда проще — смятая постель, одежда на полу, чужая рука у него на талии, тяжело лежащая даже во сне, — все служило напоминанием, что действительно было, а не привиделось в полубреду.       Первым пришло не смущение, а глухая ломота, разлитая по всему телу: она отзывалась в бедрах, пояснице, плечах и даже шее, словно ночь прошлась по нему не страстью, а долгим выматывающим боем, в котором он сам не заметил, когда перестал защищаться.       Чонгук медленно приоткрыл глаза, поморщился и на секунду просто остался лежать, прислушиваясь к себе. Тело было тяжелым. И все же под этой усталостью сидело что-то другое: стоило признать, это была лучшая ночь за последние несколько лет с незнакомым ему человеком. Они даже не спросили имен друг друга.       Он осторожно, почти не дыша, коснулся чужого запястья и медленно снял руку со своей талии. Мужчина во сне только что-то невнятно выдохнул и повернул голову в подушку, но не проснулся. Чонгук замер, ожидая, пока дыхание рядом снова выровняется. Тогда он очень медленно сел на край кровати, стиснув зубы от того, как тупо отозвалась спина и заныл таз.       Пол под босыми ногами оказался холодным. Это немного отрезвило.       Он поднял с пола джинсы, футболку и белье, затем почти на ощупь собрал все в руках, стараясь при этом не шуршать тканью и не задевать мебель. Каждое движение было тихим, словно он покидал место преступления. Чонгук натянул одежду, морщась не столько от боли, сколько от общей вымотанности и тяжелого, неприятного ощущения в теле, которое бывает после бессонной ночи, алкоголя и переизбытка чужого присутствия.       Он не смотрел на мужчину почти до самого окончания сборов. Но, застегнув джинсы и нащупав телефон, все же обернулся. Эту родинку под глазом и на губе он не забудет никогда.       Тот спал на боку, лицом к смятой подушке, уже без хищной усмешки и пугающего спокойствия, которое так бесило Чонгука еще несколько часов назад. Во сне он выглядел обычным человеком — красивым, уставшим и опасно незнакомым. От этого Чонгуку стало не по себе. Ночь проще переносить, когда все похоже на наваждение. Утро все портит. Утро возвращает людям лица.       Чонгук быстро отвел взгляд, подхватил куртку и уже у двери почувствовал, как по телу снова прокатилась странная, двойственная волна: почти болезненная усталость смешалась с темным удовлетворением, от которого невозможно было просто отмахнуться. Ему было не просто хорошо — ему было слишком хорошо, и где-то внутри сидела мерзкая, но честная мысль: он не жалел ни об одном часе этой ночи.       Он бесшумно вышел из номера, аккуратно прикрыв за собой дверь, словно боялся разбудить не мужчину, а все, что осталось там, в душном полумраке за спиной. Коридор встретил его кондиционированной прохладой и гостиничной стерильностью, от которой ночное безумие вдруг стало казаться еще более грязным.       Лифт ехал слишком медленно. Чонгук стоял, прислонившись затылком к зеркальной стенке, и впервые увидел себя при искусственном свете: осунувшееся лицо, усталые глаза, припухшие губы, растрепанные волосы, будто крупицы сна его окончательно добили. Вид у него был такой, словно он не спал вовсе.       Внизу пахло кофе и ранним утром. Город уже просыпался. Чонгук вышел на улицу, падал мелкий снег, он поднял воротник куртки и поймал такси до другого отеля — того, где остановился ранее сам. Машина тронулась, и он впервые позволил себе откинуться на сиденье, прикрыв глаза. Все внутри ныло. Тело требовало душа, воды, сна и хотя бы нескольких часов, в течение которых никто не будет к нему прикасаться. А лучше — дней.       Номер встретил холодом от открытых окон: зима с улицы уже успела забраться внутрь, болезненно ударила в лицо и именно этим окончательно отрезвила. Чонгук, не включая свет, прошел к окну и с усилием потянул раму на себя. Пластик отозвался глухо, стекло тут же дрогнуло, впуская в комнату последний резкий порыв зимнего воздуха, от которого по коже сразу пошли мурашки. Потом второе окно. Еще одно короткое движение, еще один щелчок, и город остался снаружи.       Тишина навалилась тяжелым одеялом, и вместе с ней вдруг стало ясно, насколько он был вымотан на самом деле. Спина ныла. Ноги казались чужими. Даже пальцы, которыми он только что закрывал окна, двигались медленнее, чем нужно.       Раздеваться не было ни сил, ни желания. Джинсы тянули в поясе, футболка неприятно липла к телу, но все это стало совершенно неважным.       Он только дошел до кровати, сел на край матраса, бросил телефон куда-то в сторону и на секунду опустил голову, чувствуя, как усталость собирается в нем, почти выключая мысли. Перед глазами на мгновение вспыхнуло чужое лицо — родинка под глазом, тень усмешки, тяжелый взгляд из зеркала, — и Чонгук зло зажмурился, желая даже сейчас выгнать это из своей головы.       Не вышло.       Он завалился на кровать прямо в одежде, поперек покрывала, не потрудившись даже нормально лечь. Матрас мягко принял его вес, и все тело сразу отозвалось болезненным облегчением. Чонгук подтянул под себя руку, уткнулся лицом в еще холодную подушку, пахнущую чистым бельем, и понял, что до душа он уже не дотянет.       Последняя ясная мысль была почти раздражающе простой: надо было хотя бы снять обувь, но даже на это сил не хватило.       Сон обрушился резко, как будто кто-то просто выключил внутри рубильник.       И так же резко его вырвало обратно.       Телефон зазвонил где-то совсем рядом, но в первую секунду звук показался Чонгуку частью дурного сна — назойливой трелью, которая лезла в голову, царапала по вискам и не давала снова провалиться в темноту. Он дернулся, не сразу понимая, где находится, почему одет и отчего все тело ломит так, будто его ночью методично били. Возможно, на его талии даже остались синяки.       Звонок не прекращался.       Чонгук с раздражением перевернулся, нащупал телефон где-то в складках покрывала и только тогда открыл глаза. На экране высветилось имя брата.       Несколько секунд Чонгук просто смотрел на него мутным, тяжелым взглядом, будто решал, что сильнее: желание сбросить вызов или ответить, иначе брат начнет названивать снова.       Победило второе.       — Что, — хрипло бросил он, принимая звонок и даже не пытаясь сделать голос добрее.       На том конце повисла короткая пауза.       — И тебе доброе утро, — спокойно отозвался брат. — Я, вообще-то, просто хотел узнать, как ты.       Чонгук медленно сел на кровати и сразу поморщился: спина отозвалась тупой болью, шею тянуло, а в висках тяжело пульсировало. Он провел ладонью по лицу, чувствуя под пальцами сухую кожу, усталость, остатки ночи, которые, казалось, до сих пор липли к нему невидимым слоем.       — Живой, — сказал он. — Этого достаточно?       — Судя по тону, я тебя разбудил.       — И как ты догадался?       Брат тихо, но без раздражения фыркнул.       — Я не знал, что ты спишь.       — Теперь знаешь.       Он свесил ноги с кровати и на секунду уставился в пол, собирая себя по кускам. Комната все еще хранила гостиничную стылость, рваный сон оставил после себя еще большую тяжесть в теле.       — У тебя все в порядке? — снова спросил брат, уже серьезнее. Чонгук коротко усмехнулся. — Ты пил?       Чонгук откинул голову назад, прикрыл глаза и ответил жестче, чем собирался:       — Тебе отчет прислать, Джонхён?       — Чонгук.       — Что Чонгук? Ты позвонил в момент, когда я наконец вырубился. Хочешь услышать, что у меня прекрасное настроение?       На том конце опять стало тихо. Брат не обиделся, однако, кажется, понял, что дело не только в малом количестве сна — это заставило Чонгука собраться: меньше всего он сейчас хотел, чтобы его читали между строк.       — Ладно, — отозвался брат после паузы. — Давить не буду. Но напомню, что это ты меня просил позвонить утром и рассказать подробнее про дело, из-за которого ты поехал в другой город.       Чонгук открыл глаза и несколько секунд молчал, уставившись в серый прямоугольник окна, будто пытался сквозь остатки сна нащупать часть разговора, ради которого сам же вчера и просил позвонить. Голова была тяжелой, и только после короткой паузы он глухо проговорил:       — Рассказывай.       На том конце послышался едва заметный шорох, будто Джонхён сменил позу, откинувшись на спинку кресла. Когда он заговорил снова, голос у него стал деловым:       — Сегодня вечером мне надо появиться на закрытом аукционе за городом. Частный дом, вернее, даже старый особняк, прием для узкого круга приглашенных. Формально это вечер для коллекционеров, но сам аукцион странный.       — Чем именно?       — Тем, что лот всего один.       Чонгук провел ладонью по лицу и сильнее сжал телефон. Усталость никуда не делась, но профессиональная часть сознания все же нехотя начала просыпаться.       — Что за лот?       — Карманные часы.       Несколько секунд Чонгук молчал. Ответ звучал почти издевательски. Закрытый аукцион в загородном доме, собирающий ограниченный круг гостей, — и все это ради одних часов. Даже в его нынешнем состоянии это уже пахло не коллекционированием, а какой-то ловушкой.       — Я хочу эти часы, — продолжил брат. — Очень хочу. Изначально собирался ехать сам. Но чем ближе дата, тем меньше мне нравится вся эта история.       — Что конкретно тебе не нравится?       — Приглашение пришло не через аукционный дом и не через знакомых дилеров, а лично и без огласки. Слишком много условий и мало информации. Хозяин дома — Мин Юнги. Коллекционер, очень богатый, и при этом невероятно закрытый. У него репутация человека, который не делает ничего просто так. По документам все чисто, но…       — Но у тебя что-то чешется под кожей, — перебил Чонгук.       — Именно. Я навел справки, — продолжил брат. — Дом за городом, дорога через лес в горы. Гости прибудут заранее, перед аукционом будет ужин. Все слишком камерно. Слишком удобно для того, чтобы что-нибудь пошло не так.       Чонгук коротко хмыкнул.       — «Что-нибудь» — это очень смазанная формулировка.       — Для тебя достаточно точная, — сухо отозвался Джонхён. — Поэтому я обратился именно к тебе, а не кому-либо еще.       — Ты хочешь, чтобы я поехал вместо тебя.       — Под моим именем.       Чонгук откинулся назад, чувствуя, как кровать скрипнула под его весом. Что-то такое он и представлял себе, когда брат впервые обратился к нему за помощью.       — Джонхён, я следователь, а не запасной коллекционер на случай плохого предчувствия.       — Именно потому, что ты следователь, я и хочу, чтобы туда поехал ты. — Джонхён, как всегда, переходил к сути без оберток, когда считал, что время на них тратить бессмысленно. — Послушай внимательно, — продолжил он. — Формально ты будешь мной. Приглашение оформлено на мое имя, меня никто не знает в лицо, так что это не станет проблемой. Ты приедешь как коллекционер, посмотришь на людей, на обстановку, на сам лот, и если все действительно чисто — просто поучаствуешь в торгах.       Чонгук смотрел в пустоту с мрачным выражением человека, который уже понял: его пытаются втянуть в сомнительную историю, аккуратно прикрыв это просьбой о помощи.       — Почему ты просто не можешь отменить поездку? — спросил он. — Если думаешь, что что-то может пойти не так.       — Потому что я уже подтвердил участие. Потому что отказ в последний момент считается дурным тоном, и меня могут больше никуда не приглашать. Потому что я действительно хочу эти часы.       — Понятно, — пробормотал Чонгук. — То есть в потенциально опасное место ты отправляешь меня.       — Я отправляю туда полицейского, который умеет видеть, когда люди врут или нервничают. Не драматизируй.       — Я не драматизирую. Я не выспался.       На том конце послышался короткий смешок.       — Это я уже понял.       Чонгук устало потер переносицу. Картина складывалась медленно, но уже неприятно отчетливо: загородный дом, вечер, узкий круг людей, один-единственный лот, хозяин со странной репутацией и брат, который чует неладное настолько сильно, что готов спрятаться. А в части интуиции его брат редко когда ошибался.       — Что в этих часах такого особенного? — Чонгук прикрыл глаза.       Джонхён ответил не сразу, словно подбирал формулировку.       — История. Происхождение. Вещь старая и редкая. Девятнадцатый век. По слухам, они несколько раз исчезали из частных коллекций и всякий раз всплывали в очень странных обстоятельствах. Для большинства это просто дорогой предмет с красивой легендой. Для меня — вещь, за которой я охотился давно.       — Отлично, — сказал Чонгук. — Проклятые часы для избранных идиотов.       — Не начинай.       — Не начинаю.       Чонгук открыл глаза, встал с кровати и подошел к окну. Стекло было холодным. За ним лежал зимний город — тусклый, равнодушный и уже проснувшийся. На его фоне рассказ Джонхёна звучал как завязка дурного сна.       — Кто еще будет? — спросил Чонгук.       — Точного списка у меня нет. Но, прошерстив среди своих, знаю только, что приглашены несколько коллекционеров. На этом информация заканчивается.       — Подытожим: ты хочешь, чтобы я под твоим именем явился в закрытый клуб для любителей старины и выкупил часы.       — Да. Все так.       Чонгук уставился на свое смутное отражение в стекле. Осунувшееся лицо, колючий взгляд, припухшие после недосыпа веки. Вид был такой, будто жизнь уже успела дать ему по зубам еще до полудня. И все же где-то под усталостью уже поднималось знакомое, сухое чувство — не азарт даже, а настороженность, которая всегда приходила перед новым делом.       — Во сколько? — спросил он.       Джонхён, кажется, ждал этого вопроса.       — Ужин запланирован на семь вечера. То есть быть там стоит примерно в половине седьмого. Главное — явиться без опозданий. Я пришлю адрес, документы и все, что тебе нужно знать о моей легенде, чтобы никто не поймал тебя на мелочах. Дом находится далеко от города.       Чонгук медленно выдохнул:       — Прекрасно.       — Ты справишься.       Чонгук безрадостно усмехнулся и посмотрел на смятую кровать за спиной.       — Ладно, — сказал он наконец. — Пришли все, что у тебя есть по дому, хозяину и часам. И свою биографию тоже, раз уж сегодня мне предстоит стать тобой.       — Уже отправляю.       — И Джонхён.       — Что?       — Если окажется, что ты отправил меня в другой город только ради паранойи и дорогой игрушки, я тебя прибью.       На том конце снова послышался тихий смешок.       — Сначала достань мне часы. Потом решим.       Связь оборвалась. Чонгук медленно опустил телефон и еще несколько секунд стоял у окна, слушая, как в номере снова разливается тишина. Усталость никуда не делась. Тело все еще ныло.       Если бы не брат, он бы сейчас был дома, в своем единственном в этом году отпуске. Не в чужом номере, а в своей квартире, где можно было бы наконец позволить себе не вставать по звонку, а просто пролежать полдня, уткнувшись в подушку, или бессмысленно смотреть в потолок. Занимать себя фильмом не было желания.       Вместо этого он находился разбитым в чужом городе. Впрочем, в своем состоянии Чонгук виноват был сам. Он провел ладонью по лицу и коротко выдохнул, глядя на стекло, в котором его отражение казалось еще более уставшим, чем он чувствовал себя изнутри.       Снова посмотрел на кровать, на смятые простыни, в которые он рухнул утром, рассчитывая хотя бы на несколько часов нормального отдыха, и вдруг поймал себя на мысли, что это, пожалуй, тот максимум, который он получит.       Всего пара часов бессмысленного сна.       — Знаешь что, — тихо сказал он в пустоту, хотя прекрасно понимал, что Джонхён его не слышит. — Я очень надеюсь, что там действительно что-то есть. — Взгляд стал жестче. — Потому что если нет… — он не договорил сразу. — Я тебя урою.       Он замолчал и еще несколько секунд просто смотрел в потолок, будто ждал, что раздражение само по себе спадет или растворится, уступит место чему-то более управляемому. И неожиданно поймал себя на другом: не все так плохо. Ночь, по крайней мере, была нормальной. Даже больше — отличной, если быть честным.       Чонгук медленно выдохнул и провел ладонью по подушке. Ужин вечером, а значит, у него оставалось время на еще хоть какие-то крупицы сна. Наконец, он разулся и, откинувшись на подушку, позволил телу снова утонуть в матрасе.       — Ладно, — тихо выдохнул он, уже почти засыпая. — Не худший расклад.       Вечер будет вечером. А сейчас у него есть несколько часов, которые никто не мог забрать, и он не собирался их никому отдавать.