Двенадцать лжецов

«Нет ничего более обманчивого, чем очевидный факт»

Артур Конан Дойл, через Шерлока Холмса.

      Снег падал неторопливо, фары машины раз за разом выхватывали из черноты только белый асфальт и очередной изгиб дороги. Серпантин тянулся вверх, петляя между соснами и голыми скалами, и Чонгук все сильнее чувствовал, как город за его спиной оставался где-то далеко внизу. Здесь же были только холод, ровный гул двигателя и скрип дворников по стеклу.       Он сбавил скорость перед особенно крутым поворотом, крепче сжал руль и на секунду подался вперед, вглядываясь в дорогу сквозь снег. Трасса была узкой, почти нечищеной, с черными провалами обочины, над которыми нависали деревья.       Во внутреннем кармане куртки лежало приглашение: плотная бумага с именем брата и временем начала — семь вечера, черно-белая строчка о закрытом аукционе с требованием прибыть без опозданий, ведь сегодня его должны были увидеть как Джонхёна.       Он коротко выдохнул и мельком посмотрел в зеркало заднего вида. Позади был только снег и собственный след от машины, который быстро заметало новой белой пылью, срываемой ветром с обочин и тяжелых лап сосен. Такие дороги хороши не только для тех, кто хочет уединения, но и для тех, кто не хочет свидетелей, и Чонгук мрачно подумал: если что-то должно пойти не так, оно обязательно пойдет. Аннушка уже разлила масло — оставалось только дождаться, кто именно поскользнется первым. Слишком много камерности для обычной коллекционной сделки.       Чонгук не любил богатых людей с тайнами, потому что они почти всегда были уверены: деньги способны сделать любую мерзость элегантнее. Они обрамляют секреты деревом, хрусталем, хорошим дорогим виски и правильной музыкой, а потом называют не преступлением, а компромиссом или интересом к наследию.       Дорога резко выпрямилась, и сквозь просвет между деревьями наконец показалось белое здание: высокое, с безупречно симметричным фасадом. Узкие французские окна тянулись ровными рядами, в центре вздымалось высокое арочное окно, прорезавшее сразу два этажа, а темная входная дверь под навесом с колоннами смотрелась почти черной на фоне ослепительно светлых стен. Снег ложился на карнизы, подстриженные кусты, гладкий двор и на дорогие машины у входа.       Чонгук сбавил скорость, проехал вдоль ряда припорошенных снегом автомобилей и нашел свободное место чуть в стороне от парадного входа — достаточно близко, чтобы не идти через весь двор, и достаточно далеко, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Колеса мягко хрустнули по свежему насту, когда он выровнял машину и наконец остановился.       Припорошенные капоты дорогих марок поблескивали под фонарями, и все вместе выглядело так, будто сюда съехались сливки общества. Чонгук сунул руку во внутренний карман, еще раз нащупал приглашение и только после этого открыл дверь.       Холод ворвался в салон мгновенно: снег сразу попал на лицо, ресницы и скулы, а мороз так резко заколол кожу, что Чонгук невольно сощурился. Воздух здесь был другим — чище и свежее, он пробирался под ворот, цеплялся за шею и ладони.       Чонгук выбрался наружу, захлопнул дверь и на секунду замер, пока снег ложился ему на плечи и волосы, а под подошвами сухо хрустнул наст. Оглядевшись внимательнее, он заметил, что аккуратно подстриженные кусты уже округлились под снегом, дорожка к дому была расчищена, а у гаражного крыла темнели закрытые ворота.       Он поправил ворот куртки, провел ладонью по лицу, смахивая тающий снег, и, прежде чем подняться к дому, поставил машину на сигнализацию. На ступенях Чонгук мельком заметил свое смазанное отражение в стекле одной из узких дверей — темную фигуру на фоне белого снега, — после чего поднял руку и нажал на кнопку звонка.       Где-то в глубине дома отозвался негромкий перелив. Чонгук опустил руку и застыл на верхней ступени, чувствуя, как снег медленно тает на воротнике, а холод все еще держится на коже тонкой, колючей пленкой. Сквозь стекло по обе стороны двери тянулся теплый свет.       Замок щелкнул, дверь открылась плавно, и на пороге появился мужчина в темном костюме — высокий, безупречно собранный, с прямой осанкой и нейтральным выражением лица. На нем были белая рубашка, темный галстук и перчатки, а сухой внимательный взгляд принадлежал человеку, привыкшему не задавать лишних вопросов.       — Добрый вечер, — произнес мужчина ровным голосом. — Ким Намджун, дворецкий.       Чонгук коротко кивнул и достал из внутреннего кармана приглашение.       — Чон Джонхён.       Намджун аккуратно принял плотный конверт двумя пальцами, быстро скользнул взглядом по имени, тиснению и печати, а затем так же коротко задержал его на самом Чонгуке.       Чонгук выдержал этот взгляд спокойно.       Через мгновение Намджун вернул приглашение.       — Все в порядке, господин Чон. Прошу, проходите.       Тепло ударило в лицо сразу, едва Чонгук переступил порог. Под ногами лег густой ковер, приглушивший шаги. В воздухе смешались запахи полированной древесины, дорогого алкоголя, хвои и чего-то пряного, едва уловимого. Намджун сдержанным жестом указал на стойку для верхней одежды, и Чонгук, не спеша, снял куртку.       — Ужин будет подан в ближайшее время, — сказал дворецкий. — До тех пор можете располагаться в гостиной. Остальные гости уже там. Напитки подают без ограничений. Если что-либо понадобится, просто сообщите.       — Хозяин уже принимает гостей? — спросил Чонгук как бы между прочим.       — Господин Мин скоро присоединится, — нейтрально ответил Намджун.       Ни одной лишней интонации — Чонгук отметил это машинально, прежде чем последовать за ним через просторный холл, где свет высоких ламп ложился теплым янтарем на мраморный пол, черные рамы картин и лакированные поверхности мебели. Дом выглядел безупречно. Слишком безупречно.       У входа в гостиную Намджун остановился и чуть отступил в сторону, давая ему пройти первым.       Комната была большой, с высокими окнами, за которыми снег все еще шел плотной белой стеной. Внутри же царил абсолютно другой климат: золотистый свет настенных бра, темный блеск дерева, низкие диваны цвета вина, камин с живым огнем и негромкий гул голосов делали обстановку аристократичной. В хрустале бокалов отражались лампы мелкими осколками света. На длинном столе у стены стояли бутылки и графины с серебряными подносами с закусками.       Людей в гостиной было уже достаточно, чтобы воздух ощущался плотнее. Несколько мужчин в дорогих костюмах переговаривались вполголоса, женщина в черном платье с открытой шеей и дорогих украшениях стояла чуть в стороне, кто-то держал бокал у окна, кто-то грел ладонь у камина, кто-то сидел в кресле, закинув ногу на ногу, — и все в комнате выглядели так, словно приехали сюда не просто на аукцион, а за возможностью первым протянуть руку к тому, что уже мысленно считали своим.       Чонгук остановился на пороге, позволяя глазам привыкнуть к свету и собирая картину целиком: кто с кем стоит, кто первым бросил взгляд на нового гостя и тут же отвел его, а кто, наоборот, задержался на секунду дольше, словно мысленно перебирая имя из списка приглашенных. Он почувствовал на себе несколько таких взглядов сразу. Обычное любопытство. Проверка или оценка чужака.       — Располагайтесь, господин Чон, — произнес за его спиной Намджун.       Чонгук уже собирался сделать первый шаг вглубь комнаты, когда взгляд зацепился за движение у камина — сначала за женскую руку с тонким бокалом, потом за темный рукав мужского пиджака рядом, за ладонь, уверенно лежащую у девушки на талии. А потом — за профиль.       И в следующую секунду внутри у него все резко и неприятно оборвалось.       Рядом с девушкой стоял он.       Тот самый мужчина, с которым Чонгук провел прошлую ночь в номере, среди смятых простыней, тяжелых стонов и зеркала, в котором было слишком много чужой власти и его собственной слабости. Даже отсюда, через теплый свет и чужие силуэты, Чонгук узнал его сразу — по линии челюсти и ленивой осанке.       На нем были очки в тонкой темной оправе, но они неожиданно не смягчали лицо, а только подчеркивали его опасную привлекательность — такую, от которой хотелось либо сразу отвернуться, либо наоборот смотреть слишком долго и слишком внимательно. Когда мужчина повернулся, Чонгук заметил родинку под глазом и еще одну — на губе, и этого оказалось достаточно, чтобы по позвоночнику прошел холод, не имеющий ничего общего со снегом за окнами. На долю секунды он просто застыл.       От шока, ударившего под ребра, невозможно было вдохнуть, словно весь этот вылизанный, дорогой, янтарно-освещенный дом внезапно качнулся, хотя на самом деле не сдвинулся ни на дюйм. Голоса превратились в смазанное гудение. Камин, хрусталь, темное дерево, официант с подносом, свет на бокалах — все это разом отошло на второй план, потому что одна-единственная деталь перечеркнула остальное.       Он, здесь. Рука его все еще лежала на женской тонкой талии, словно прошлой ночью не он вжимал Чонгука в зеркало и не заставлял смотреть, как тот теряет над собой контроль.       Девушка что-то негромко сказала тому, едва повернув голову, но мужчина уже не слушал. Он медленно, очень медленно повернул голову в сторону Чонгука. Стекла очков коротко поймали отблеск камина, на миг скрыв глаза.       Узнавание мелькнуло сразу. На долю секунды изменилось выражение его лица, взгляд стал острее за стеклами очков, в безупречной светской невозмутимости возникла едва уловимая трещина.       Мужчина едва заметно наклонил голову набок, словно не только узнал Чонгука, но и позволил себе вольность: рассмотреть его заново, уже при искусственном свете, среди чужих глаз, хрусталя и дорогого дерева. А потом его взгляд пошел вниз.       Он рассматривал Чонгука открыто, с ног до головы, через стекла очков. Сначала лицо, потом шея, линия плеч, грудь под тканью рубашки, руки, бедра, будто имел право заново снять всю одежду и добраться взглядом до того, что скрывалось под ней.       И это было до отвращения неприлично. Особенно здесь.       Среди тихих голосов, стекла и света, где все присутствующие держали спины прямо, говорили вполголоса и прятали истинные намерения за безупречными манерами, он даже не пытался спрятать свои. Смотрел на Чонгука так, словно уже знал, как тот звучит, когда теряет выдержку, как с его губ срывается стон, как дрожит тело под чужими руками, будто вечерняя одежда и эта гостиная были просто новой декорацией.       У Чонгука внутри все стянулось в жесткий узел. Мужчина как будто показывал ему: я помню и вижу тебя насквозь даже сейчас.       Больше всего Чонгуку хотелось отвернуться — не из стыда даже, а чтобы не дать тому лишней секунды удовольствия, но он не отвел глаз, потому что отвести значило проиграть.       Чонгук только выше поднял подбородок, отвечая встречным взглядом жестко и в лоб. На губах мужчины едва заметно дрогнуло что-то похожее на усмешку. Рука на талии девушки продолжила лежать. Это бесило.       К счастью, пауза между ними не успела затянуться до неприличия.       В этот момент сбоку, мягко и почти беззвучно, словно вынырнув из самого гула гостиной, рядом с Чонгуком возник еще один мужчина.       — Дорога сюда в такую погоду — уже отдельное испытание, не так ли?       Голос был приятный, поставленный, с легкой теплотой, которая не обязывает к откровенности, но и не позволяет отмахнуться. Чонгук перевел взгляд и увидел высокого мужчину с безупречно уложенными волосами, в темном костюме, сидевшем на нем так, словно ткань кроили по индивидуальным меркам, а в руках он держал два бокала шампанского. В гостиной звучали приглушенные разговоры, мягкий смех, глухие шаги по паркету, отполированному до такого блеска, что в нем дрожали отсветы камина и хрустальных люстр.       Мужчина улыбался так, что это выглядело дружелюбно, а не навязчиво, и, что было особенно кстати, встал именно так, что на несколько секунд буквально прервал линию взгляда между Чонгуком и мужчиной у камина.       — Бывало и хуже, — отозвался Чонгук, заставляя голос звучать спокойно.       — Тогда вам повезло больше, чем некоторым из нас, — мужчина приподнял бокал. — Ким Сокджин. Будете шампанское?       — Чон Джонхён. Не откажусь.       — Кажется, мы прежде не встречались, но, признаться, в таком узком кругу любое новое лицо вызывает куда больший интерес, чем следовало бы, — Ким Сокджин протянул бокал на тонкой ножке, вручая его в ладонь Чонгука.       Он говорил беспечно, но Чонгук уловил в этой легкости расчет. Сокджин не давил вопросами, не показывал прямого любопытства и не разглядывал слишком откровенно, однако за его вежливостью чувствовалась внимательность человека, который привык замечать не только слова, но и паузы между ними.       Чонгук сделал небольшой глоток. Шампанское оказалось сухим, холодным, с горчинкой, которая осталась на языке. Вокруг них продолжала двигаться гостиная: мужчина у книжного шкафа смеялся над чем-то вполголоса, кто-то прошел мимо, оставив после себя запах амбры и ириса.       Краем глаза Чонгук все же успел заметить, как мужчина у камина не сразу отвел взгляд. Только спустя секунду. Слишком долгую секунду для человека, который якобы был занят своей спутницей. Потом он наклонился к ней, что-то негромко сказал, и женщина улыбнулась, послушно повернув голову, но рука на ее талии так и не сместилась в сторону.       Где-то у окна негромко рассмеялись. В бокалах вспыхнул теплый свет. Чонгук сделал маленький глоток и только сейчас окончательно почувствовал, что дыхание выровнялось.       Сокджин легко повернул бокал в пальцах и посмотрел в сторону высоких окон, за которыми снег по-прежнему валил плотной, белой стеной.       — Погода, конечно, сегодня «безупречна», — заметил он с мягкой интонацией. — Для вечера за городом, пожалуй, ничего лучше и не придумать. Особенно если хозяин хочет, чтобы гости запомнили дорогу.       Чонгук качнул бокалом, позволяя себе короткую усмешку.       — Запомнить ее будет несложно. Обратно, думаю, тоже.       — Да, дом у господина Мина расположен так, будто он специально искал место подальше от людей. — Сокджин перевел взгляд на зал, где гости неторопливо перемещались между креслами, камином и столиками с напитками. — Не каждый согласится жить на таком расстоянии от города. Особенно зимой.       Чонгук в ответ пожал плечами. Вокруг тихо звенело стекло. Кто-то смеялся вполголоса, прикрывая рот костяшками пальцев с крупным перстнем. Официант в белых перчатках прошел мимо так бесшумно, что казалось, будто он не ступает по паркету, а скользит по нему, удерживая на серебряном подносе бокалы, тонкие, как лед.       — Впрочем, возможно, это просто вопрос привычки. Я, например, слишком люблю удобства города. Люди, такси в пределах досягаемости, — с легкой улыбкой добавил Сокджин.       Он говорил непринужденно, но при этом большим пальцем едва заметно поправил запонку на манжете рубашки.       Чонгук на секунду взглянул в окно. За стеклом снег все с тем же упорством стирал дорогу, засыпал подъездную аллею, черные ветви деревьев и следы шин, оставшиеся после прибывших машин.       — После такой трассы начинаешь ценить даже обычный городской шум.       — Именно, — кивнул Сокджин. У камина негромко спорили о швейцарских клиниках, у книжного шкафа — о закрытом клубе в Гонконге. — В городе хотя бы есть иллюзия, что в любой момент можно передумать и уехать. Здесь, боюсь, вечер придется проживать до самого его окончания.       Чонгук уловил в этой фразе больше, чем простую светскую шутку. Богатые люди вообще редко называли вещи своими именами. Они оборачивали смысл в шелк, ставили между собой и правдой бокал шампанского, улыбку и после делали вид, что ничего особенного не произошло.       — Вы давно знакомы с господином Мином? — спросил Чонгук, поддерживая безопасный тон беседы.       — Не настолько, чтобы говорить о дружбе, — ответил Сокджин. Он сделал маленький глоток, не торопясь. Потом опустил бокал и мягко провел большим пальцем по его основанию, будто стирал каплю влаги. — Но на нескольких приемах мы пересекались. Он производит впечатление человека, который любит, когда все идет именно так, как он задумал. И надо признать, у него это неплохо получается.       Чонгук кивнул, скользнув взглядом по гостиной. Здесь все казалось тщательно подобранным: от тяжелых бархатных штор, собранных у высоких окон золотыми шнурами, до темного паркета, в котором отражались огонь камина, длинные ножки бокалов и лаковые туфли гостей.       — У него хороший вкус, — продолжил Сокджин. — И еще более хорошая привычка окружать себя правильными людьми. Это в наше время редкость.       — Правильными?       Сокджин кивнул, поворачивая бокал в пальцах. Шампанское внутри качнулось, поймав свет люстры, и на мгновение тонкое стекло вспыхнуло золотом.       — Спокойными и сдержанными. А главное — умными.       Чонгук сделал небольшой глоток шампанского.       — Вы цените тишину?       — Я работаю с цифрами, — отозвался Сокджин. — После них любой светский вечер кажется почти отдыхом.       — И чем именно вы занимаетесь? — спросил Чонгук.       — Банковская сфера. Ничего романтического. Много документов, чужих денег и слишком мало поводов носить хороший костюм в действительно подходящей компании, — он чуть развел рукой, будто шутил. — А вы?       Чонгук повернул бокал в пальцах, сохраняя нейтральное выражение лица. Вопрос был ожидаемым, но от этого не становился безопаснее. Он чувствовал на себе не только взгляд Сокджина.       — Частная практика, — отозвался. — В основном люди, бумаги и вопросы, которые все предпочли бы решить без лишней огласки.       Сокджин приподнял брови.       — А вы не многословны. Под такое описание подходят деятельность половины из присутствующих.       — Ваша правда, — Чонгук поднял бокал в жесте согласия и сделал очередной глоток.       Они на секунду оба посмотрели в зал. Разговоры там текли, как хороший алкоголь в прозрачном бокале. Кто-то в стороне рассмеялся громче остальных, но почти сразу же взял себя в руки и снова понизил голос. У камина блеснуло стекло.       Чонгук насчитал восемь человек.       — А вы, — Сокджин повернулся к Чонгуку вновь. — Как давно знакомы с господином Мин Юнги?       — Боюсь, мы с ним не знакомы. Мы связаны через третьих лиц, поэтому я немного удивился, получив приглашение на закрытый аукцион.       — Что ж, Мин Юнги весьма экстравагантная личность, никто не знает, что у него на уме.       — А вы часто выбираетесь на подобные вечера? — спросил Чонгук, меняя тему, вновь акцентируя ее на собеседнике. Чем больше он получит информации о присутствующих, тем лучше.       — Не так часто, как того требует мой гардероб, — усмехнулся Сокджин. — Но иногда полезно выбраться из привычной среды и посмотреть, как ведут себя люди, когда вокруг слишком красиво, чтобы быть до конца искренними.       Чонгук приподнял бровь.       — И как, по-вашему, они себя ведут?       — Достаточно предсказуемо, — отозвался Сокджин. — Сначала обсуждают погоду. Потом — дорогу. Потом непременно место, в котором находятся, и только после этого начинают осторожно выяснять, кто есть кто, не задавая вопросов слишком прямо.       — Значит, мы движемся в верном направлении.       — Безупречно, — с легкой иронией согласился Сокджин. — Осталось только обменяться мнением о хозяине, и можно считать, что вечер начался удачно.       — Думается мне, мы это уже сделали, — Чонгук улыбнулся. Вести светские беседы он умел, однако недолюбливал, хотя именно в них он считывал поведение людей и то, кто есть кто на самом деле.       Поведенческий анализ хорошо работал в месте, где все одевают маски. Его образование в кинесике позволяло оценить человека еще до того, как тот решит расслабиться и показать свое истинное я.       Чонгук почти сразу понял: Ким Сокджин не из тех мужчин, которые подходят просто так, без цели и расчета. Он появился слишком вовремя и встал именно так, чтобы мягко перетянуть на себя внимание — улыбкой, голосом, бокалом в руке, непринужденным разговором о погоде и дороге; все в нем выглядело изысканно, но именно эта безупречность и настораживала. Сокджин держался как человек, который давно привык читать комнату раньше, чем в ней что-то произойдет, и потому не столько вступал в разговор, сколько хотел незаметно взять его под контроль.       Чем дольше Чонгук слушал его, тем яснее понимал: за приятной манерой скрывается человек собранный и наблюдательный, а главное — очень осторожный. Сокджин не задавал лишних вопросов, но вел разговор так, что собеседник сам незаметно открывал ему ровно столько, сколько нужно. Он не производил впечатления человека опасного в лоб — не давил и не навязывался. Такие не ломятся в дверь. Такие сначала замечают, какая из них уже приоткрыта.       Именно поэтому Чонгук не собирался выпускать его из поля зрения.       Он еще раз посмотрел на Сокджина поверх края бокала. Тот держался слишком безупречно для человека, который просто решил скрасить чужое одиночество парой светских фраз. Ни одного лишнего слова, ни одного бесполезного жеста. Даже бокал он держал небрежно ровно настолько, чтобы это выглядело естественно. Чонгук давно знал этот тип людей: мягкие в подаче, удобные в разговоре, почти совершенны в интонациях.       Любопытно было другое — Сокджин с самого начала ни разу не посмотрел в сторону камина. Чонгук мысленно отметил это как отдельную деталь и спокойно произнес:       — Вы, кажется, быстро ориентируетесь в незнакомой компании.       Сокджин повернул голову, и на его губах появилась легкая, почти лениво-вежливая улыбка.       — Это профессиональная деформация, — ответил тот. — В моей сфере полезно уметь заранее понимать, с кем можно говорить прямо, а с кем лучше сначала обсудить погоду.       — И что же вы поняли обо мне? — Чонгук дернул бровью.       Вопрос прозвучал нейтрально, но Сокджин уловил скрытый подтекст. Это было видно по тому, как он на долю секунды задержал взгляд на лице Чонгука, прежде чем ответить.       — Что вы человек осторожный, — ответил сдержанно. — И не любите тратить слова впустую. Обычно это либо признак ума, либо очень плохого настроения.       — Одно другому не мешает.       — Никогда, — согласился Сокджин с таким видом, будто именно такого ответа и ожидал.       По гостиной снова прокатился тихий смех. За окнами белая пелена снега все плотнее обнимала стекла. Чонгук скользнул взглядом по лицам, по спинам, по чужим движениям рук. Кто-то держался расслабленно лишь на первый взгляд, у кого-то улыбка была шире необходимого, кто-то слишком часто посматривал в сторону закрытых дверей, ведущих вглубь дома. Сборище людей, которые делают вид, что приехали на приятный вечер, хотя каждый из них ждал чего-то своего.       — А вы? — спросил Сокджин, качнув бокалом. — Часто оказываетесь в местах, где все следят за тем, что говорят?       — Иногда приходится, — отозвался Чонгук. — Но привычки любить это у меня так и не появилось.       — Люди, которым подобные вечера не нравятся, обычно замечают о них больше остальных, — отметил Сокджин.       Чонгук едва заметно усмехнулся.       — А вы, значит, любите?       — Я люблю наблюдать, как другие делают вид, что не наблюдают друг за другом, — парировал Сокджин. — Это почти единственная честная часть подобных вечеров.       — Тогда вам, вероятно, сегодня будет чем заняться, — раздался рядом другой голос — низкий, ровный, с вежливостью, за которой уже таилось что-то насмешливое.       Чонгук не вздрогнул только потому, что слишком хорошо умел держать лицо. Но внутри все равно мгновенно сжалось. Он узнал голос и обернулся.       Мужчина подошел к ним так, будто не вторгался в чужую беседу, а просто выбирал естественный момент в нее войти. Очки по-прежнему мягко поблескивали в теплом свете, темный костюм сидел на нем безукоризненно, а обезличенная маска особенно бесила Чонгука именно потому, что он знал: под этой внешней безукоризненностью скрывается совсем другой человек.       Рядом с ним остановилась женщина — та самая, чью талию он придерживал еще минуту назад. Вблизи она оказалась еще красивее: собранная, спокойная, с тяжелыми длинными темными волосами и мягкой улыбкой.       — Ким Тэхён, — представился мужчина, склонив голову так, будто они встречались впервые. — А это моя супруга, Сон Хегё.       Секунду Чонгук просто смотрел на него. Супруга…       В груди у Чонгука что-то резко и неприятно дернулось, будто внутри сошлись сразу злость, недоумение и отвращение. Он перевел взгляд на женщину. Та кивнула с вежливостью, не подозревая, что одним своим существованием только что сделала прошедшую ночь еще грязнее, чем она уже была.       Какого черта.       Какого черта этот человек прошлой ночью брал его в гостиничном номере так, будто ему не перед кем было отчитываться, если сегодня стоит рядом с женщиной и называет ее своей женой?       Знал бы Чонгук правду изначально, ни за что бы не поехал с этим человеком в его номер отеля. Измены он ненавидел.       — Ким Сокджин, — отозвался первым собеседник. — Приятно познакомиться. Погода, кажется, решила сегодня проверить характер всех приглашенных.       — Или чувство такта, — спокойно заметила Сон Хегё, переводя взгляд к окну, за которым снег по-прежнему плотной пеленой стирал мир за пределами дома. Голос у нее оказался низким и приятным.       Тэхён чуть повернул голову в его сторону, соглашаясь, но смотрел при этом не на Сокджина.       — Господин Джонхён, если не ошибаюсь? — произнес Тэхён наконец, переводя на него уже официально вежливый взгляд.       Ах ты ублюдок. Услышал таки.       — Не ошибаетесь, — отозвался Чонгук спокойно. — Взаимно рад знакомству.       На лице Тэхёна ничего не изменилось. Ни усмешки, ни тени воспоминаний о вчерашней ночи, ни намека на то, что утром они могли бы узнать друг друга без всяких представлений.       Это раздражало. Потому что теперь Чонгук видел это особенно ясно: ночью Тэхён был одним человеком, а здесь — другим. Или, что еще хуже, это и был один и тот же человек, просто Чонгук слишком поздно понял, с кем именно оказался в одной постели.       — Вы уже бывали на приемах Мин Юнги? — спросила Сон Хегё, обращаясь уже к Чонгуку и Сокджину сразу.       В ее голосе не было ни праздного любопытства, ни желания заполнить паузу любой ценой. Скорее спокойная светская привычка. Сон Хегё стояла чуть вполоборота к камину, и теплый свет огня скользил по линии ее скулы, по аккуратно уложенным волосам, по тонкому браслету на запястье. Дорогое черное коктейльное платье сидело на ней безупречно. Вокруг нее держался тонкий запах духов — белые цветы, пудра, холодная ваниль и что-то еще безупречно женственное и при этом совершенно недоступное. Возможно, CHANEL.       — Я нет, — отозвался Сокджин. — И, судя по всему, господин Чон тоже.       — Тогда вам, вероятно, дом кажется еще более впечатляющим, чем тем, кто успел к нему привыкнуть, — ответила она.       Хегё медленно обвела взглядом гостиную, будто оценивала ее со стороны. Высокие потолки, тяжелые шторы, темное дерево, картины в массивных рамах, старинные часы у стены, огонь в камине, отраженный в полированном паркете. Дом действительно производил впечатление.       — Вы здесь не впервые? — Чонгук контролировал голос и все эмоции на своем лице.       — О нет, вовсе нет, — она не торопилась с ответом. Сначала поправила тонкую цепочку на шее, затем перевела взгляд к шкафу, где в этот момент кто-то тихо рассмеялся, и только после этого снова посмотрела на Чонгука. — Мин Юнги любит устраивать закрытые приемы, и я была его гостем несколько раз, — улыбнулась уголками губ.       Чонгук снова посмотрел на Тэхёна и почувствовал, как внутри поднимается мрачное разочарование.       Женат.       Мысль никак не укладывалась в голове. Не потому, что Чонгук ждал от вчерашней ночи какой-то чистоты, честности или тем более продолжения — он не был идиотом и прекрасно понимал, что произошло между двумя взрослыми людьми. Дело было в другом: сама возможность жены меняла очертания случившегося, выворачивала его под совсем иным углом и делала Тэхена не просто человеком, который изменил, а опасным ублюдком с двойной жизнью, в которую Чонгук вляпался, даже не подозревая, насколько глубоко.       И кажется, Тэхён прекрасно понимал, о чем он сейчас думает.       Чонгук понял это не по словам. Слова у Тэхёна были безупречны для постороннего уха. Но когда он произнес: «моя супруга», взгляд его не ушел сразу к Сокджину или Сон Хегё, как должен был бы уйти у человека, просто соблюдающего этикет.       Нет, на долю секунды дольше положенного он смотрел именно на Чонгука, словно ждал, как тот примет эту новость, и потому, когда внутри у Чонгука все резко и неприятно сжалось, Тэхён это заметил. Не мог не заметить: линия его губ едва дрогнула — даже не в насмешке, а хуже, с ленивым удовлетворением человека, который получил ровно ту реакцию, на которую рассчитывал.       Чонгук слишком хорошо умел считывать чужую реакцию и микродвижения. Тэхён как будто без слов сообщал ему сразу две вещи: да, я женат; да, я вижу, что тебя это задело. Поэтому Чонгук сделал этот вывод не из ревности даже, а потому что слишком хорошо умел замечать такие микровещи. Тэхён не просто представил жену. Он представил ее для него.       — Значит, вы давно знаете господина Мина? — спросил Чонгук, обращаясь исключительно к ней, игнорируя Тэхёна.       — Достаточно давно, чтобы перестать удивляться его вкусам, — ответила Сон Хегё. — Он любит, когда все выглядит безукоризненно. Дом, ужин, гости. Была бы его воля, он бы подстроил под себя даже погоду.       — Думаю, он бы попробовал, — заметил Сокджин, усмехнувшись.       На губах Хегё мелькнула короткая улыбка.       — И, возможно, у него бы получилось.       Чонгук краем глаза увидел, как Тэхён повернул бокал в пальцах. Никакой суеты. Ни одного лишнего движения. Только плечи были слишком расслаблены для человека, который должен был оказаться в неловкой ситуации.       Женат.       Эта мысль, как заноза, вошла под кожу.       Чонгук еще раз украдкой взглянул на Сон Хегё. Красивая. Умная на вид. Держится так, словно знает цену себе и всем вокруг. Не похожа на женщину, которую легко обмануть, пока ее муж развлекается в отеле с незнакомым мужчиной.       — А чем вы занимаетесь, господин Ким? — спросил Сокджин, обращаясь к Тэхёну.       Тэхён ответил не сразу. Повернул бокал в пальцах, наблюдая, как в темном стекле скользнул отблеск огня.       — Всем понемногу, — уклончиво произнес он наконец. — В основном вопросами, которые не любят лишней огласки и редко звучат уместно за ужином.       — Удобная сфера, — с мягкой улыбкой заметил Сокджин. — Звучит интригующе. Ответили про работу, при этом не сообщив ничего.       На губах Тэхёна мелькнуло что-то похожее на тень усмешки.       — Полезный навык, не правда ли?       Чонгук в эту секунду смотрел только на него. Теперь он был уверен еще в одном: Тэхён скрывает работу не потому, что любит недосказанность, здесь была осторожность. Человек, который просто не хочет распространяться о себе, обычно отмахивается по-другому. Тэхён же ответил так, чтобы суметь уклониться, при этом сохранить контроль над впечатлением о себе. Это выглядело как профессиональная осторожность.       — А в остальном, — как ни в чем не бывало продолжил Сокджин, — вы, я так понимаю, тоже из тех, кто предпочитает город? После такой дороги загородная романтика обычно теряет половину своего очарования.       — Половину? — негромко отозвался Тэхён. — Вы оптимист.       Сокджин улыбнулся.       — Хорошо, две трети.       — Тогда оставшуюся треть можно списать на любовь к камину и чужому поварскому таланту, — сказал Тэхён.       Чонгук перевел на него взгляд. Это была первая фраза за последние минуты, в которой не слышалось ни скрытой насмешки, ни намеренной игры. Тэхён произнес ее сразу, без задержки, и при этом едва заметно расслабил челюсть, будто тема была ему по-настоящему удобна.       Простая бытовая реплика, произнесенная человеком, который действительно ценит тепло, хороший ужин и чужой профессионализм больше, чем вид на заснеженный лес. Это, скорее всего, было правдой.       — То есть в деревенскую жизнь вы не влюблены, — заметил Сокджин.       — Я люблю комфорт, — ответил Тэхён и повел бокалом, глядя, как по темному стеклу скользит отблеск огня. — А уединение хорошо только в том случае, когда знаешь, что в любой момент можешь его прервать.       Вот тут Чонгук насторожился. Ответ был слишком подготовленным для обычной болтовни о городе и загороде. Тэхён произнес его спокойно, но перед этим на миг коснулся взглядом Сон Хегё — так люди бессознательно делают, когда повторяют давно отрепетированную версию. Чонгук не был уверен, что Тэхён лгал целиком, скорее выбирал безопасную половину правды.       — А вам, госпожа Сон, здесь нравится? — спросил Чонгук, обращаясь к ней скорее затем, чтобы не смотреть все время на Тэхёна.       — Нравится смотреть из окна, — ответила она. — Жить — нет. Я слишком люблю, когда рядом есть цивилизация, городская суета, магазины, а главное — возможность за пятнадцать минут уехать куда угодно. Такие дома красивы на пару дней. На третий день в них начинаешь слишком отчетливо слышать собственные мысли.       — И это вас не радует? — мягко спросил Сокджин.       — Редко, — сказала Хегё.       Тэхён склонил голову в ее сторону, внимательно слушая. Не вмешался и не поправил, не добавил ничего от себя. Именно это Чонгук отметил отдельно. Между ними не было мелкой бытовой синхронности, которая обычно присутствует между людьми, давно живущими вместе: перебить друг друга на полуслове, подхватить мысль раньше окончания фразы, автоматически договорить за второго. Они держались слишком аккуратно рядом друг с другом. Красиво смотрелись, но не звучали как пара, привыкшая делить одни и те же стены.       — А вы, господин Джонхён? — Хегё повернулась к нему. — Вас загородные дома успокаивают или, наоборот, настораживают?       — Зависит от дома, — ответил Чонгук. — И его хозяина. Я люблю одиночество, и меня не напрягает отсутствие возможности выйти в магазин в полдесятого вечера.       Сокджин негромко усмехнулся.       — Честный ответ.       — Не самый светский, — впечатленно заметила Хегё.       — Зато понятный, — сказал Тэхён.       Голос у него остался сдержанным, но большой палец в этот момент медленно скользнул по ножке бокала. Чонгук заметил это сразу. Тэхёну не понравилось сказанное, но взгляд его остался спокойным, и потому Чонгук сделал более осторожный вывод: не правда задела его, а что-то иное.       — В такую погоду, — снова вступил Сокджин, — разумнее всего вообще не уезжать сегодня ночью после ужина. Надеюсь, господин Мин предусмотрел комнаты для гостей, ведь сам аукцион будет только завтра.       — Более чем уверена, что предусмотрел, — ответила Хегё. — Он всегда это делает. Считает, что хорошие вечера не стоит обрывать слишком рано.       — Или просто не хочет, чтобы его гости разбились на обратной дороге, — заметил Чонгук.       — У господина Мина достаточно вкуса, чтобы заботиться о репутации своего имени, — ответил Тэхён.       — Вы так говорите, будто знаете его привычки лучше остальных, — произнес Сокджин сухо.       Тэхён поднял взгляд.       — Я делаю вывод по окружению. Лично, к сожалению, мы с ним не знакомы.       Вот тут он солгал. Но в чем именно была ложь? Не было ни нервозности, ни грубой фальши. После вопроса Сокджина Тэхён моргнул и на секунду замер с бокалом в руке, будто внутри мгновенно передумал о чем-то.       Чонгук молча сделал глоток шампанского и перевел взгляд на огонь в камине.       Тэхён был хорош. Слишком хорош. Он не лгал в лоб — он просто сдвигал разговор в сторону, где правда становилась безопасной, а ложь выглядела как недостаток конкретики. И это бесило Чонгука больше, чем откровенная фальшь. Откровенную фальшь проще распознать.       — А снег вы любите? — неожиданно спросила Хегё, словно считала своим долгом продлить диалог.       Сокджин поднял брови.       — Наконец-то вопрос о чем-то действительно важном, — в голосе скользнула издевка.       — Пока он лежит за окном и не заставляет менять планы, — ответил Чонгук.       — Каковы были ваши планы на этот вечер?       — Отужинать и уехать.       — Значит, сегодня вы раздражены?       — Вы сделали верный вывод, — Чонгук поднял бокал и пригубил шампанское.       — А вы? — спросил Сокджин у Тэхёна.       — Мне, в отличие от Джонхёна, приятен снег, даже когда он ломает планы. Особенно если это не мои.       Чонгук повернул голову и посмотрел на него внимательнее: вот это было правдой, потому что в Тэхёне не чувствовалось ни расчета, ни тени наигранной небрежности — только взгляд в окно и мгновенный ответ. Однако что именно он имел в виду, так и осталось загадкой.       — Звучит так, будто чужие сорванные планы доставляют вам почти эстетическое удовольствие, — заметил Сокджин с мягкой улыбкой.       — Иногда люди становятся интереснее именно тогда, когда у них отнимают возможность уйти в удобный момент, — спокойно ответил Тэхён.       Сказано было небрежно, но Чонгук сразу уловил деталь: перед ответом Тэхён опустил взгляд в бокал, а потом поднял его не на Сокджина, а на него. Всего на миг. Достаточно короткий, чтобы посторонний счел это случайностью. Достаточно точно, чтобы Чонгук понял: фраза была брошена не просто так.       — Какая мрачная философия для разговора о погоде, — заметила Сон Хегё.       — Плохая погода вообще редко располагает к легкомыслию, — отозвался Тэхён.       — Вынужденное гостеприимство всегда казалось мне сомнительным удовольствием, — возразил Чонгук. — Особенно когда выбора уже нет.       — А мне кажется, некоторые вечера только выигрывают от того, что заканчиваются не сразу, — ответил Тэхён.       Правда, подумал Чонгук. Очередная маленькая, неудобная правда, которую тот не успел спрятать под вежливой упаковкой. Взгляд Тэхёна при этом остался спокойным, но в уголке рта на секунду скользнуло нечто слишком близкое к удовлетворению.       — При условии, что компания подобралась терпимая, — вставил Сокджин.       — Или хотя бы небанальная, — негромко добавила Хегё, соглашаясь.       Чонгук посмотрел на нее внимательнее. Хегё держалась безупречно. Никакого скрытого раздражения, никакой мелкой женской настороженности. Либо она ничего не замечала, что казалось Чонгуку менее вероятным, либо привыкла замечать и не показывать. Второй вариант нравился ему еще меньше.       — Вы, госпожа Сон, кажется, лучше остальных переносите подобные вечера, — сказал он.       — Я хорошо переношу предсказуемые вещи, — ответила Хегё. — Я часто бываю на подобных мероприятиях.       — То есть вас здесь ничто не удивляет? — спросил Сокджин.       — Удивляет. Но редко то, что удивляет остальных.       Хороший ответ. Хегё не пряталась за пустой светской мягкостью. Она отвечала искусно, значит, или умна, или давно научена выживать среди людей вроде Тэхёна и Мин Юнги. Возможно, и то и другое.       — А вас, господин Джонхён? — Тэхён наконец перевел разговор обратно на него. — Что раздражает сильнее: плохая дорога или необходимость менять планы?       Чонгук повернул голову. Тэхён смотрел прямо, сдержанно, почти безлично сквозь свои очки.       — Зависит от того, из-за кого эти планы меняются, — ответил Чонгук.       Сокджин тихо хмыкнул в бокал, будто оценил формулировку, но не вмешался.       Тэхён же, наоборот, замер на долю секунды слишком неподвижно. Потом медленно моргнул и сделал глоток.       — Справедливо, — сказал Тэхён.       Ложь. Не в смысле содержания. В смысле самой бесстрастности. Тэхен сказал это слишком спокойно, а пальцы на бокале чуть сильнее сжались у самого основания ножки.       — По крайней мере, — мягко вмешалась Хегё, — завтра утром снег наверняка будет выглядеть красивее, чем сейчас.       — Утром все выглядит терпимее, — заметил Сокджин. — Даже чужие решения.       — Не все, — тихо возразил Чонгук.       На этот раз Тэхён не ответил. Лишь повел взглядом к окну, и Чонгук снова поймал эту странную двойственность: внешне он стоял спокойно, но внутри явно был слишком собран. Слишком внимателен к каждому слову Чонгука.       — Вы любите вставать рано? — спросила вдруг Хегё, обращаясь ко всем сразу, как будто нарочно уводя разговор в самое безопасное русло.       — Ненавижу, — первым сказал Сокджин. — Но умею делать вид, что это не так.       — Уважаю этот талант, — отозвался Тэхён.       — А вы? — Хегё повернулась к Чонгуку.       — Смотря ради чего, — ответил он.       — И ради чего все-таки стоит проснуться раньше обычного?       Чонгук хотел отмахнуться чем-то нейтральным, но Тэхён в этот момент повернул голову, и Чонгук снова поймал на себе выжидательный взгляд.       — Ради того, что действительно стоит усилия, — отозвался в ответ.       Тэхён едва заметно опустил глаза. Чонгук увидел, как у него на миг смягчилась линия рта, словно фраза пришлась ему по вкусу. Почти невозможно доказать, однако достаточно, чтобы внутри у Чонгука снова поднялось раздражение. Потому что теперь он понимал еще одну вещь: Тэхён был рад не просто плохой погоде за окном и ночевке под одной крышей. Его устраивало именно то, что эту ночь Чонгук проведет здесь тоже. Хуже всего было то, что он даже не особенно пытался это скрыть.       Чонгук медленно втянул воздух, удерживая на лице вежливое выражение. Слишком много чужих взглядов, скользких фраз, и полуправды, замаскированной под светскую любезность.       Он допил остаток шампанского, поставил пустой бокал на поднос проходившему мимо официанту и чуть кивнул остальным.       — Прошу меня извинить, — сказал он спокойно. — Мне нужно ненадолго отойти.       Ни Сокджин, ни Хегё не стали его удерживать. Только Тэхён поднял на него сдержанный взгляд, но слишком внимательный для человека, которому должно быть безразлично, куда и зачем уходит почти незнакомый гость.       — Подскажите, где здесь уборная? — спросил он негромко у официанта.       Тот тут же склонил голову.       — Выйдите из гостиной, господин, и по коридору первый поворот направо.       — Спасибо.       Чонгук развернулся и вышел из комнаты. Гул голосов остался за спиной, как только за ним закрылась дверь гостиной. В коридоре было тише и прохладнее. Свет здесь был не таким теплым, а почти гостиничным. Он скользил по темному дереву панелей, узким картинам в черных рамах, по длинной ковровой дорожке, приглушавшей шаги.       Первый поворот направо вывел его к небольшой двери с матовой латунной ручкой. Чонгук толкнул ее и вошел внутрь.       Уборная оказалась просторной, с рядом темных кабинок вдоль стены и длинной мраморной столешницей напротив, в которую были врезаны несколько раковин. Над ними тянулось большое зеркало в тонкой черной раме.       Чонгук подошел к ближайшей раковине, открыл воду и подставил ладони под прохладную струю. Он плеснул себе в лицо один раз, потом второй. Холод впился в кожу, сбивая липкую раздраженность, но не убирая ее совсем. Слишком много лжи было разлито по этому дому, слишком много аккуратных фраз, за которыми каждый держал что-то свое.       Чонгук уперся ладонями в край столешницы и несколько секунд просто смотрел на свое отражение. Вода медленно стекала с подбородка в белую раковину.       Дверь за спиной открылась.       Он даже не вздрогнул — только поднял взгляд в зеркало, и в отражении увидел гостя, ранее стоявшего в гостиной у окна. Среднего роста, хорошо одетый. Он успел скользнуть глазами по Чонгуку, по раковине, по мокрым рукам, и на губах у него появилась улыбка.       — Значит, не я один решил ненадолго сбежать от слишком циничных взглядов, — произнес он, подходя к соседней раковине.       Чонгук взял сложенное полотенце, медленно промокнул лицо и только потом ответил, глядя не на самого мужчину, а на его отражение в зеркале:       — Сбежать, как видите, не получилось.       Мужчина тихо фыркнул.       Он открыл воду, сполоснул руки, потом посмотрел на Чонгука уже не через зеркало.       — Чон Хосок, — представился спокойнее. — Журналист. И собираю старые вещи, когда хватает денег и здравого смысла.       — Чон Джонхен, — отозвался Чонгук.       Хосок кивнул, вытер руки и прислонился бедром к столешнице.       — Выглядите так, будто вам правда нужен был перерыв, — сказал он.       — А вам? — спросил Чонгук.       — Я плохо переношу места, в которых никто не имеет в виду то, что говорит. Через полчаса начинает казаться, что даже воздух врет.       — Какая точная формулировка.       — У меня было время ее сформулировать, — Хосок опустил взгляд на мраморную холодную, молочно-серую, с тонкими темными прожилками, похожими на трещины подо льдом, столешницу и провел по ее краю пальцем.       — Неужели коллекционирование стоит таких вечеров.       — Но вы же тоже здесь.       — Туше. С людьми почти всегда мутнее.       — Особенно с богатыми, — спокойно заметил Хосок.       — Похоже, вы не слишком им симпатизируете.       — Я с ними работаю, — ответил Хосок. — Симпатия тут обычно быстро заканчивается, остается только навык держать лицо.       — Не самый плохой навык.       — Это правда.       Хосок оттолкнулся от столешницы и выпрямился.       — Ладно. — Он посмотрел на дверь. — Если мы задержимся слишком долго, в гостиной начнут придумывать про нас лишнее, а у них и без того неплохая фантазия.       Чонгук качнул головой.       — В таком доме у всех неплохая фантазия.       Хосок на это только коротко улыбнулся и первым взялся за ручку двери, после чего они несколько секунд шли молча по коридору, где ковер почти полностью глушил шаги. Его присутствие не раздражало: в отличие от остальных, он не казался одним из этих претенциозных людей, а выглядел почти обычным.       — Для журналиста вы подозрительно мало любите разговоры, — уже у гостиной Чонгук не выдержал тишины.       — Я люблю разговоры, — спокойно ответил Хосок. — Не люблю только те, в которых все заранее знают, кто где соврет.       Хосок толкнул дверь, и они оба вошли.       — Давно вы этим занимаетесь? — спросил Чонгук из вежливости.       — Журналистикой? — Хосок пожал плечом. — Достаточно давно, чтобы перестать путать интерес с сочувствием, и недостаточно давно, чтобы это начало нравиться.       — Довольно честно.       — Редкость на сегодня, скажите?       Чонгук взял с подноса проходящего официанта воду вместо шампанского. Хосок, подумав секунду, тоже.       — А коллекционирование? — спросил Чонгук.       — С ним проще. — Хосок поблагодарил официанта одним движением головы. — Вещи хотя бы не делают вид, что пришли сюда исключительно ради приятного вечера.       — А если за ними тянется красивая история?       — Красивая история — это уже вина людей, а не вещей.       — Господин Чон Хосок, — раздалось сбоку.       Оба одновременно повернули головы.       К ним подошел мужчина — высокий, гладко причесанный, в темном костюме. На губах держалась учтивая улыбка.       — Какая удача, — продолжил он. — Я как раз хотел с вами переговорить на пару минут.       Фраза была обращена к Хосоку, и тот среагировал слишком быстро. Почти в ту же секунду в его кармане завибрировал телефон. Хосок опустил руку, бросил взгляд на экран и едва заметно изменился в лице.       — Прошу прощения, — отрезал Хосок, прикрывая экран ладонью, отступая на полшага. — Похоже, мне все-таки придется ответить. Не сочтите за невежливость. Обсудим ваши вопросы позже, хорошо?       — Разумеется, — спокойно отозвался мужчина.       — Еще увидимся, господин Джонхен, — бросил Хосок Чонгуку и уже через секунду отошел в сторону, приложив телефон к уху.       Чонгук перевел взгляд на мужчину напротив.       Тот проводил Хосока коротким взглядом, потом снова посмотрел на него и улыбнулся чуть теплее.       — Прошу прощения, — сказал он. — Со Чжисоп, — он склонил голову.       — Джонхен, — отозвался Чонгук.       — Рад знакомству.       Он взял с подноса бокал, но пить не стал. Просто повертел его в пальцах, глядя не на стекло, а в сторону ушедшего Хосока. Потом будто передумал о чем-то и снова посмотрел на Чонгука.       — Вы, наверное, еще никого толком не запомнили, — сказал он. — Хотите, сэкономлю вам время?       Чонгук качнул водой в бокале.       — Не откажусь.       — Сокджина вы уже знаете, — Чжисоп едва заметно развернулся, не тыча пальцем, а только обозначая взглядом людей в гостиной. — Ким Тэхёна с супругой тоже, как я заметил.       Чонгук коротко усмехнулся.       — Все верно.       — Вон там, у окна, — продолжил Чжисоп, — Пак Чимин. Работает по финансовому праву. Очень толковый, любит пошутить даже там, где остальные предпочли бы сделать умное лицо.       Чонгук перевел взгляд в ту сторону. Чимин как раз что-то говорил Ким Сокджину, склонив голову.       — А вон тот, у шкафа вместе с Тэхёном и его супругой стоит Чжу Чанук, — Чжисоп понизил голос. — Хирург. Достаточно закрытый человек, но не из неприятных — просто не любит разглагольствовать. С ним либо молчат, либо говорят по делу. Третьего, кажется, не дано.       Чонгук, игнорируя Ким Тэхёна, изучил Чанука.       — Официанта зовут Ким Сухён, дворецкого Ким Намджун. Хозяина дома, думаю, представлять не нужно? — продолжил Чжисоп и сам же усмехнулся.       Чонгук повел бровью. В усмешке было что-то слишком довольное, будто Чжисоп не просто перечислил имена, а закончил расставлять фигуры на шахматной доске и теперь предлагал полюбоваться их порядком.       — Ну вот, — спокойно сказал Чжисоп. — Теперь вы всех знаете.       Где-то у окна снова раздался смех Пак Чимина.       — Похоже, — сказал Чжисоп, оглянувшись в сторону дверей столовой, — ужин все-таки не заставит себя ждать.       В дверях показался Ким Намджун:       — Господа, ужин подан. Прошу всех проследовать за мной.