Двенадцать лжецов

Сначала данные. Я не могу делать кирпичи без глины

Артур Конан Дойл, через Шерлока Холмса

      Чонгук проснулся от того, что его кусали за ухо, а по телу разбежался рой мурашек. Чужие губы коснулись чувствительной кожи, затем мягко прикусили мочку, и Чонгук сонно, недовольно дернул плечом, но глаза не открыл. Если он откроет, придется как-то реагировать: возмущаться, отталкивать, язвить, делать вид, что все это не выбило из него остатки сна вместе с самообладанием.       Тепло чужого дыхания скользнуло по коже, и внутри глупо, предательски дрогнуло. Он сделал вид, что глубже провалился в сон, чуть повернул голову в подушку и едва заметно нахмурился, будто прикосновения мешали. На самом деле — наоборот, он боялся, что Тэхён остановится. Сзади было слишком тепло, чтобы сразу захотелось выбираться. Чужая рука лежала у него поперек живота.       Обычно Чонгук не любил, когда его касались во сне, но сейчас он лежал неподвижно, чувствуя, как по телу медленно растекается сонное удовольствие, и понимал, что ему хорошо.       Он не открывал глаз еще несколько секунд, притворяясь спящим. Утро в комнате было блеклым; свет, просачивавшийся сквозь шторы, ложился на простыни сероватой дымкой, а за окном, кажется, все еще шел снег.       Тэхён снова коснулся губами его виска, потом скулы, потом вернулся к уху, словно заранее знал, где именно у Чонгука дрогнет дыхание.       И оно дрогнуло.       — Я уже понял, что ты не спишь, — раздался хриплый после сна голос.       Чонгук слабо выдохнул и только тогда медленно приоткрыл глаза.       — Самоуверенный.       — Нет, — отозвался Тэхён, касаясь губами его затылка. — Просто учусь на своих ошибках.       Чонгук хмыкнул без иронии: на это у него сейчас не было ни сил, ни желания.       Тэхён придвинулся ближе. Его нос скользнул вдоль линии шеи, а ладонь на животе медленно сжала крепче. Чонгук машинально накрыл эту руку своей, провел большим пальцем по костяшкам и только после этого осознал, что сделал.       Он замер всего на секунду, поймав самого себя на чем-то слишком откровенном, но руку не убрал. Под пальцами была теплая кожа чужой ладони. Тэхён, конечно, заметил эту невольную уступку, но на удивление не стал превращать ее в повод для насмешки, только теснее прижал Чонгука к себе и уткнулся носом ему в шею, дыша медленно и глубоко.       Чонгук прикрыл глаза на мгновение, потом все же хрипловато спросил:       — Сколько времени?       — Семь.       Чонгук простонал.       — Да ты издеваешься… — пробормотал он. — Зачем будить так рано?       На губах Тэхёна, прижавшихся к его виску, явно мелькнула улыбка.       — Потому что ты слишком красивый спросонья, — произнес он тихо. — И потому что мне не спалось.       — Это не причина, — глухо отозвался Чонгук, но без настоящего раздражения.       На самом деле злиться не получалось, слишком тепло было в чужих руках. Чонгук медленно выдохнул и, не оборачиваясь, чуть глубже вжался спиной в грудь Тэхёна.       — Теперь я точно не поверю, что тебе не нравится, — сказал Тэхён у самого его уха.       — Молчи, — пробормотал Чонгук, чувствуя, как уголок рта все же дернулся. — И дай мне хотя бы сделать вид, что я недоволен.       — Хорошо, — послушно отозвался Тэхён. — Как скажешь.       После этого он действительно замолчал, только медленно провел ладонью по его животу, потом выше, к ребрам, и обратно, словно убаюкивал. Чонгук лежал, прислушиваясь к неторопливому дыханию у себя за шеей. Тэхён держал его в руках, словно имел на это право, а Чонгук по-прежнему почти ничего о нем не знал.       Он чуть повернул голову, только чтобы голос не ушел в подушку.       — Ты всегда просыпаешься в такую рань?       — Нет, — ответил Тэхён. — Только когда рядом есть причина не спать дальше.       — Ждешь, чтобы отсосали?       Тэхён фыркнул и вместо ответа тихо рассмеялся.       — И что ты обычно делаешь в семь утра, когда не кусаешь людей за уши?       — Работаю. Читаю. Иногда бегаю. А ты, Джонхён?       Чужое имя царапнуло грудную клетку.       — Я в семь утра обычно сплю, — пробормотал в ответ. — И очень не люблю тех, кто мешает мне этим заниматься.       — Но меня ты пока не выгнал.       — Я еще не до конца проснулся.       Тэхён сильнее прижал его к себе, и Чонгук отметил, что это раздражает все меньше.       — Ты всегда такой колючий по утрам? — спросил Тэхён.       — Нет. Иногда хуже.       — Охотно верю.       Чонгук медленно перевернулся в чужих руках лицом к нему. Одеяло мягко скользнуло по бедру, утренний свет упал на смятую подушку, на голое плечо Тэхёна, на его растрепанные волосы и спокойное после сна лицо. Без очков то выглядело моложе.       Сон стер с его лица привычную сосредоточенность лишь наполовину. В Тэхёне все равно оставалось что-то слишком цельное, будто даже растрепанный, теплый после сна, он не переставал быть человеком, который привык держать контроль в своих руках, и, глядя на него так близко, Чонгук с неприятной ясностью понял: хуже всего не то, что он почти ничего не знает об этом мужчине, хуже другое — Тэхён тоже ничего не знает о нем.       Вернее, знает. Но не то. Джонхён.       Чужое имя все еще стояло между ними невидимой преградой. Не произнесенное вслух сейчас, но от этого не менее реальное; оно лежало на простынях, застряло в складках одеяла, в воздухе между их дыханием, в каждом случайном касании, от которого ночью Чонгук еще мог вздрагивать не от боли, а от желания. Ночь вообще многое глушит: разум, последствия, необходимость объясняться; в ней можно врать телом и не сразу чувствовать всю тяжесть этой лжи, но утро обходится с такими вещами жестче — оно всегда возвращает им лица. И сейчас у этой лжи было лицо Чонгука.       Он мог сказать сейчас. Мог просто выдохнуть: «Вообще-то я не Джонхён».       На первый взгляд это была мелочь, но за чужим именем тянулось слишком многое: почему он приехал сюда не собой, почему принял приглашение, адресованное другому человеку, и почему вообще оказался в этом доме. Стоило потянуть за одну нить — и следом полез бы весь клубок: брат, аукцион, легенда, его настоящая работа и все причины, по которым Чонгук с самого начала не имел права быть здесь собой, поэтому было проще просто промолчать.       Тэхён касался его — и все же не его до конца, потому что между ними все еще стояло чужое имя. Он целовал не Чонгука, смотрел не на Чонгука, а на Джонхёна, и от этого внутри поднималось почти физическое ощущение фальши, будто Чонгук лежал слишком близко, но сам при этом оставался где-то в стороне.       Это было глупо, почти смешно: их связывали всего две ночи и одно утро — слишком мало времени и слишком слабый повод для исповеди. Слишком мало, чтобы Чонгук обязан был выворачивать себя наизнанку перед человеком, чьи руки творили ночью невероятное.       Он повторял это про себя как оправдание, которое должно было сработать, но не срабатывало. Потому что тело, похоже, не особенно интересовалось разумными доводами: оно уже выбрало свою сторону, лежало расслабленно, грелось в чужом тепле, отзывалось на прикосновения раньше, чем Чонгук успевал вспомнить, что должен держать дистанцию. Ему было хорошо. Вот в чем заключалась самая мерзкая часть. Не в том, что он соврал. Не в том, что Тэхён не знал, кто перед ним на самом деле. А в том, что, оставаясь в этой лжи, Чонгук все равно позволял себе хотеть еще. Ложь ощущалась занозой под кожей именно поэтому.       Тэхён, будто уловив смену его настроения, прищурился.       — О чем думаешь?       Он мог ответить как угодно: отшутиться, съязвить, перевести разговор, сказать, что думает о кофе, сне, погоде, о том, что в семь утра нормальные люди вообще не разговаривают. Любой из этих ответов был бы удобнее правды.       — О том, что утро все портит, — сказал он наконец.       Тэхён не улыбнулся.       — Даже сейчас?       Чонгук выдержал его взгляд.       И именно в ту секунду, когда воздух между ними натянулся опасной тонкой нитью, после разрыва которой уже нельзя было просто молчать — только говорить правду или врать дальше, — снизу, из гостиной, раздался женский крик.       Чонгук дёрнулся раньше, чем успел подумать. Тело среагировало мгновенно. Тэхён тоже вскинул голову, его взгляд стал острым.       Снизу донесся глухой шум, будто что-то уронили, а следом раздался еще один голос — уже не крик, а высокий, однако в нем невозможно было разобрать ни слова.       — Черт, — выдохнул Чонгук, резко откидывая одеяло.       Он соскочил с кровати, почти не чувствуя холода пола, и метнулся к разбросанной одежде. Пальцы схватили рубашку, брюки, ремень. За спиной почти одновременно шуршали простыни — Тэхён поднялся тоже. Ни один из них не тратил время на лишние вопросы.       Чонгук натянул брюки, еще не до конца застегнувшись, на ходу вдел руки в рубашку и только тогда понял, что пуговицы не попадают в петли. Тэхён рядом одевался молча.       Снизу снова послышался голос — теперь мужской, резкий и сдавленный, а следом еще чей-то, уже громче: попытка перекрыть остальных и взять ситуацию под контроль.       — Джонхён, — негромко позвал Тэхён.       Чонгук поднял глаза.       Тэхён уже стоял у двери, на ходу застегивая часы; лицо оставалось спокойным — слишком спокойным для человека, которого только что выдернули из постели криком снизу.       — Пойдем, — произнес он.       Чонгук коротко кивнул, провел ладонью по волосам и подошел к двери.       Они вышли в коридор почти одновременно. Воздух там был холоднее, чем в комнате, и после тепла простыней ощущался особенно контрастно. Где-то впереди хлопнула дверь. По лестнице уже кто-то сбегал вниз. Чонгук пошел первым, Тэхён сразу за ним.       На повороте лестницы он успел заметить, как из дальнего коридора показался Хосок — в расстегнутой у горла рубашке и с помятым после сна лицом. Чуть дальше мелькнул Чимин, босой, в наспех накинутом пиджаке поверх одной только сорочки. Значит, крик поднял не всех.       Снизу больше не кричали, и именно это Чонгуку не понравилось сильнее: тишина после крика всегда казалась хуже самого крика. Они быстро спустились в холл, свернули в сторону гостиной и почти сразу увидели распахнутую дверь.       Комната, еще вчера наполненная теплым светом, теперь казалась чужой. Камин все еще горел, но его свет больше не делал пространство уютным, наоборот, огонь лишь подчеркивал то, что лежало на ковре у самого очага.       Тело.       Рядом с ним стоял Юнги. Чуть в стороне, у дивана, Хегё рыдала в руках Намджуна, вцепившись пальцами в его пиджак так, будто без этого просто рухнула бы на пол. Хосок и Чимин уже были в гостиной тоже — оба бледные после сна и молчаливые. Чонгук вошел первым.       Он не стал ни к кому обращаться, не стал задавать вопросов на пороге, просто быстрым шагом пересек комнату и опустился возле тела на одно колено. Плед был накинут наспех, словно его набросили уже после того, как стало ясно, что помощь не нужна. Под краем виднелся рукав, край брюк, кисть с безвольно разжатыми пальцами.       Чонгук отогнул ткань.       Со Чжисоп.       Чонгук быстро оглядел тело: положение рук, шеи, грудной клетки, то, как лежит корпус, нет ли очевидных следов крови, борьбы и удара. Взгляд скользил по паркету, по пространству вокруг, по креслу, по каминной решетке, по перевернутому бокалу на низком столике, по высохшей луже от пролитого вина у ног Джисопа. Все это заняло считанные секунды.       Посмотрел сначала на Юнги, затем на Намджуна с Хегё, потом на Хосока и Чимина. В комнате повисло тяжелое молчание, в котором все ждали, что хоть кто-то наконец назовет происходящее по имени.       Именно это молчание Чонгук и разрезал первым.       Он еще раз опустил взгляд на тело. У Чжисопа была разбита голова — удар пришелся о край камина. Кровь уже успела потемнеть у линии волос и на виске, тонкой, неровной дорожкой уйдя к скуле и воротнику рубашки. Положение тела на первый взгляд складывалось в слишком удобную картину: будто он просто споткнулся или поскользнулся, потерял равновесие, рухнул неудачно и встретил каменный угол раньше, чем успел выставить руки.       Чонгук поднялся на ноги одним быстрым движением, оглядел комнату целиком: расстояние от тела до камина, перевернуто ли что-нибудь рядом, где стоят люди, кто ближе всех — и одним движением достал значок полицейского из кармана брюк.       — Меня зовут Чон Чонгук, — произнес без повышения голоса. — И я следователь.       Слова тяжело и глухо упали в тишину.       Хегё всхлипнула еще надрывнее и сильнее вцепилась в Намджуна. Чимин резко поднял на него глаза. Хосок замер у двери. Юнги не шелохнулся, только лицо у него стало более сдержанным.       Чонгук не убрал удостоверение.       — И с этого момента, — продолжил он уже жестче, — никто ничего здесь не трогает. Никто не подходит к телу, не передвигает мебель, не вытирает кровь и не пытается привести комнату в порядок. Теперь это место преступления, — он перевел взгляд на Юнги. — Кто нашел тело?       Вопрос прозвучал сухо, от него в комнате стало еще холоднее.       Хегё снова всхлипнула, будто его голос дернул ее за оголенный нерв. Намджун крепче придержал ее за плечи, не давая сделать ни шага в сторону. Юнги медленно перевел взгляд с удостоверения на Чонгука, потом на тело у камина. Его лицо оставалось непроницаемым.       — Она, — произнес Юнги после короткой паузы и кивнул в сторону Хегё. — Госпожа Сон.       — Я… я просто вошла, — выдохнула она сквозь слезы. — Я хотела… я думала, здесь кто-то есть. Камин горел, дверь была открыта… а он лежал. Я сначала решила, что ему плохо. Потом увидела кровь.       Ее голос сорвался.       Чонгук смотрел на нее внимательно. Женщина была в шоке — это не делало ее невиновной, но делало бесполезным любой нажим. Либо испуг настоящий, либо сыгран хорошо.       — Вы трогали его? — спросил Чонгук.       Хегё судорожно вдохнула.       — Нет. Я… я закричала. Потом пришел господин Мин. И Намджун.       Чонгук перевел взгляд на Юнги.       — Вы накрыли тело?       — Да, — ответил тот сдержанно. — Я понял, что он мертв. Не хотел, чтобы она смотрела.       — Больше к нему никто не подходил?       Юнги на секунду задержался с ответом.       Секунды хватило.       — Я, — сказал он. — И Намджун. Больше никто.       Чонгук посмотрел на дворецкого, отметив напряженные пальцы и прямую, почти безупречную осанку.       — Я подошел после господина Мина, — произнес он. — Проверил, нужна ли помощь. Пульса не было.       — Как проверяли?       — Приложил пальцы к шее.       Чонгук кивнул, но затем снова посмотрел на тело: на окровавленный край камина и темную кровь у виска Чжисопа. С первого взгляда все складывалось слишком просто — похмелье, неловкий шаг на скользком полу, удар о камень, нелепая смерть, в которую удобно поверить, — но Чонгук слишком хорошо знал, как часто такие «случайности» оказываются ложью.       Да, несчастные случаи действительно бывают, но именно такие «простые» смерти чаще всего используются как прикрытие. Чонгук не может доверять очевидности, потому что случайность — самая удобная маска для убийства.       Чонгук понимал, что оказался без всего, что обычно делает в расследовании: без перчаток, без оперативной группы, без возможности зафиксировать каждую деталь, как того требует протокол. Любое лишнее движение в комнате уже могло стереть улики, а люди вокруг, сами того не замечая, начинали искажать собственные воспоминания, поэтому ему оставалось только смотреть, запоминать и не доверять ничему, что выглядело слишком простым.       Он поднял руку, останавливая любые попытки говорить.       — Все остаются на местах, — сказал он тихо.       В этот момент в гостиную вошел Чжу Чанук — все головы сразу повернулись в его сторону.       — Что произошло? — спросил он.       — Со Чжисоп мертв, — ответил Чонгук. — Вы хирург?       Чанук коротко кивнул.       — Да.       — Тогда подойдите. Осмотрите его, но ничего лишнего не трогайте. Только то, что необходимо для первичной оценки. Говорите вслух, что делаете.       Чанук на секунду задержал на нем взгляд, словно хотел спросить, с какой стати тот отдает распоряжения, но значок в руке Чонгука уже дал ответ, и потому он молча подошел к телу, осторожно ступая по чистым участкам пола, опустился рядом на одно колено и отогнул плед, чтобы осмотреть голову и шею.       Чонгук наблюдал не только за руками хирурга, но и за его лицом: у того не дрогнули веки, не сбилось дыхание, не появилась гримаса отвращения. Возможно, это было связано с его профессией.       — Рана в височной области, — бесцветно произнес Чанук. — Кровотечение наружное. Удар, вероятно, о край камина, — он наклонился, но почти сразу выпрямился. — Смерть наступила не так давно. Это все. Точнее без нормального осмотра сказать невозможно.       — Признаки борьбы? — спросил Чонгук.       Чанук убрал покрывало с тела полностью.       — Очевидных не вижу. По крайней мере, на открытых участках кожи. Одежда не разорвана, руки… — Чанук посмотрел ниже, но не стал разворачивать тело. — Руки не выглядят так, будто он активно защищался. Но я не судмедэксперт.       — Разумеется. Ваше предварительное мнение?       — Похоже на несчастный случай. Он мог споткнуться, потерять равновесие и удариться о камин. При таком ударе смерть наступает быстро.       Чонгук нахмурился, в отличие от Юнги. Тот словно этого и ждал:       — Не надо делать из события то, чем это, вероятно, не является. Господин Со мог перебрать и плохо себя чувствовать, мог просто оступиться. Паркет у камина действительно скользит, я давно говорил прикрыть его ковром.       Чонгук медленно повернул к нему голову.       — Вы очень быстро согласились с версией.       — Я предпочитаю очевидное истерике.       — Очевидное, — спокойно ответил Чонгук, — это тело у камина. Все остальное пока версия.       На лице Юнги мелькнуло раздражение.       — Вы сами слышали врача, — произнес Юнги суше.       — Я слышал хирурга, а не судмедэксперта, — поправил Чонгук. — И он сказал «похоже», а не «так и было».       Чонгук достал телефон — дальше все должно было идти по отработанной схеме: было необходимо вызвать полицию и скорую, зафиксировать время смерти, изолировать место, развести свидетелей по разным комнатам и не дать им переговариваться, дожидаясь тех, кто оформит все официально.       Экран вспыхнул бледным светом, отразившись в стекле окна и полированной поверхности стола. Он взглянул на значок сети в верхнем углу. Ни одной полоски. Прекрасно.       Чонгук нахмурился, вышел в меню, включил и выключил режим полета, дождался поиска сети. Телефон несколько секунд бессмысленно думал, потом снова выдал пустоту. Он попробовал набрать номер, но вызов даже не прошел. Недоступная сеть выглядела как издевательство.       — У кого-нибудь есть связь? — спросил он, не повышая голоса.       Присутствующие потянулись к телефонам почти одновременно.       Чимин первым покачал головой. Хосок смотрел на экран дольше, потом убрал телефон в карман. Юнги проверил свой:       — Нет, — сказал он.       — В доме есть стационарный телефон?       — Есть, — ответил Намджун. — Но вчера вечером линия уже работала нестабильно.       — Необходимо проверить.       Намджун повернулся к выходу.       — Один. Никого с собой. Ничего по пути не трогать. Если связи нет — возвращаетесь сразу и говорите мне. Не господину Мину, а мне.       Намджун на секунду посмотрел на Юнги, затем медленно кивнул и вышел.       На несколько секунд в гостиной стало так тихо, что слышно было, как в камине потрескивает огонь и где-то под потолком едва заметно гудит старое отопление.       Чонгук не стал сразу подходить к телу. Сначала оглядел всех присутствующих:       — Никто не выходит. Никто не подходит ближе. И никто больше не трогает телефоны без необходимости, — сказал он. — Если кто-то уже сделал снимки, не удалять. Потом покажете мне.       — Вы собираетесь вести расследование сами? — спросил Юнги негромко.       Чонгук даже не посмотрел на него.       — Я собираюсь не дать вам всем окончательно уничтожить место преступления.       Кто-то тихо вдохнул. Сон Хегё, стоявшая ближе к креслу, опустилась в него и сильнее сжала пальцами край рукава.       Чонгук включил камеру на телефоне.       — Время, — произнес он вслух, глядя на экран. — 7:37. Утро. Связи нет. Тело обнаружено в гостиной у камина. Присутствующие находятся в комнате, место не изолировано, первичный осмотр проводится без криминалистической группы из-за невозможности вызвать полицию.       Он говорил сухо и без интонации — не для присутствующих, а для записи и будущего протокола, который, возможно, потом все равно придется собирать из чужих слов и плохого телефонного видео.       Чонгук начал с общего плана. Медленно провел камерой от входа в гостиную к окнам, затем — к камину, мебели и телу, лежащему на полированном паркете. Он не приближался резко и не позволял руке дрожать. Снимал так, словно рядом действительно стояла следственная группа: общий план, средний, привязка к предметам, расстояние до двери, расстояние до камина, положение кресел, низкого столика, бокалов и темного пятна вина у ног Джисопа.       Вино растеклось неровно. Не красивой круглой лужей, как в кино, а длинным рваным пятном, ушедшим тонкими прожилками между досок паркета. Под самым носком туфли Джисопа блестела влажная темная полоса. Рядом лежал бокал — целый или почти целый, Чонгук пока не стал наклоняться ближе, чтобы проверить. В свете камина пролитое вино казалось почти черным.       Слишком удобная картина: поскользнулся, упал, ударился виском о камин. Такую версию можно было подать за пять минут и продать за десять, если никто не станет смотреть внимательнее.       Чонгук опустился на одно колено, но не коснулся тела и не поставил ногу в пятно. Снял положение головы, плеч, рук, край камина, темное пятно крови у виска. Потом повернул камеру ниже: паркет у ног Джисопа, разлившееся вино, носок одной туфли, вторая нога, лежащая под странным углом, будто тело упало не совсем так, как должно было упасть при обычном скольжении.       Он сделал несколько отдельных снимков. Крупно — кровь, угол камина, рука Джисопа, лежащая чуть неестественно, пальцы полусогнуты, ногти чистые. Крупно — бокал возле пятна вина. Потом еще один снимок: темная дорожка жидкости на паркете, где вино было размазано, словно по нему уже прошлись или оно потянулось за подошвой.       Чонгук снова посмотрел на экран. Он снял край пятна еще раз, под другим углом, стараясь поймать отражение света на мокрой поверхности. На паркете могли остаться следы подошвы, направление скольжения, смазанный рисунок протектора, мелкие брызги вина, которые покажут, упал бокал до тела или после.       Он снял подлокотник ближайшего кресла, ножку столика, пол у камина, расстояние между телом и первым рядом мебели. Потом поднялся и снял всю комнату еще раз, уже с другого угла, чтобы зафиксировать, где стояли присутствующие после обнаружения тела. Это было плохо, но лучше, чем ничего.       Чонгук остановился возле двери, снял общий план из точки входа и только потом выключил видео, затем подошел к окну и резким движением отдернул штору.       Снаружи не было дороги. Снег укрыл все, замуровав выезд. Там, где должна была уходить вниз дорога к серпантину, теперь было только белое полотно, уходящее к лесу.       Чонгук стоял у окна несколько секунд, и за эти секунды в голове холодно и безжалостно сложилась полная картина: они замурованы на неопределенный срок рядом с телом и убийцей. В то, что это была случайность, Чонгук не верил.       Он медленно опустил штору и повернулся к комнате. Он стал единственным человеком в доме, у которого была хотя бы приблизительная схема того, что надо делать дальше.       — Дорогу когда чистят? — спросил он Юнги.       — Обычно утром, — ответил тот. — У меня есть люди внизу. Техника. Но при таком снегопаде…       — Когда реально можно будет проехать?       Юнги помолчал. Не потому, что он не знал ответа, а скорее потому, что не хотел произносить его вслух при всех.       — Не раньше вечера. Возможно, только завтра. Зависит от количества выпавшего снега.       — То есть никакой конкретики, и до тех пор мы одни, — сказал Чонгук.       Никто не ответил.       Он посмотрел на Хегё, которая уже почти не плакала, только сидела, сжав руки на коленях так, что костяшки пальцев побелели. Ему предстояло поговорить с каждым в этом доме, и проблема заключалась в том, что кинесика не давала четких ответов: она только показывала, где и в какой момент в человеке возникает сопротивление.       Чонгук не собирался делать выводы по одному жесту, он не был идиотом и не верил в дешевые разоблачения по скрещенным рукам или опущенным глазам. Выхода не было.       — Слушайте внимательно, — сказал он, и голос его стал ниже. — До прибытия полиции тело остается на месте. Гости не расходятся по комнатам, пока я не зафиксирую, где кто был и когда последний раз видел господина Со живым. Никто не обсуждает между собой свои показания, не пересказывает друг другу, что видел или слышал, и не помогает ничего вспомнить.       Юнги хотел что-то сказать, Чонгук увидел это по вдоху, по легкому движению подбородка, но в этот момент из коридора вернулся Намджун.       — Стационарная линия не работает, — произнес он тихо. — Совсем.       Чонгук кивнул, будто и ждал этого.       Аннушка все-таки пролила свое масло.       Он снова посмотрел на тело Со Чжисопа.       — Хорошо, — проговорил тихо. — Тогда начинаем здесь. Я хочу знать, кто видел его последним живым.       — Как скажешь, Чон Чонгук, — отозвался Тэхён, делая шаг вперед.