Двенадцать лжецов

Вы видите, но не наблюдаете. Разница существенна

Артур Конан Дойл, через Шерлока Холмса

      Столовая оказалась просторнее, чем он ожидал. Высокие окна отражали темноту, в которой уже почти не различался двор — только белая пелена снега, липнущая к стеклам. Над длинным столом горела тяжелая люстра, теплый свет ложился на полированное дерево, серебро приборов, тонкий блеск бокалов и белизну скатерти.       Во главе стола уже стоял Мин Юнги. Хотя до этого Чонгук видел только имя на бумаге, он понял, кто перед ним, почти сразу — не по лицу, а по манере держаться: он стоял, положив одну ладонь на спинку стула, и смотрел на входящих так, словно сверял, все ли наконец оказались там, где должны были быть.       Намджун остановился у двери и мягким, почти незаметным жестом предложил гостям занимать места. Пару секунд ушло на то, чтобы каждый нашел свою карточку и сел. Чонгук быстро скользнул взглядом по столу, запоминая рассадку каждого.       Чонгука посадили ближе к середине длинного стола, где слева от него оказался Пак Чимин, а справа — внешне спокойный Чон Хосок. Напротив, через белизну скатерти и ровный ряд бокалов, занял свое место Тэхён с Хегё.       Чонгук отодвинул стул и сел, не производя лишнего шума. Салфетка легла на колени в тот момент, когда он почувствовал на себе взгляд напротив. Он поднял глаза.       Тэхён уже смотрел на него.       Спокойно. Слишком спокойно. Через стол и тонкий блеск стекла так, будто между ними не было ночи, которую Чонгук предпочел бы оставить в другом городе и вообще в другой жизни, только тело помнило лучше головы и потому не позволяло сделать вид, что это действительно возможно.       Чонгук не отвел взгляда, потому что и здесь отвести значило бы уступить.       Только когда все наконец расселись, Мин Юнги выпрямился во главе стола и окинул гостей внимательным взглядом.       — Господа, — произнес он негромко. — Благодарю, что приняли мое приглашение и добрались сюда, несмотря на погоду. В такой день даже самый короткий путь становится длиннее, чем кажется. — Он выдержал паузу, скользнув взглядом по окнам, за которыми снег по-прежнему плотно забивал темноту. — Рад видеть всех вас в своем доме. Надеюсь, вечер пройдет спокойно и приятно. Сегодня я не стану утомлять вас разговорами о том, ради чего мы все здесь собрались. Для этого у нас будет завтрашний день.       И именно в этот момент Чонгук почувствовал под столом чужое касание.       Сначала едва заметно: носок чужой обуви легко задел его ногу, будто случайно, но уже в следующую секунду не убрался. Наоборот — медленно скользнул вдоль его голени.       Чонгук застыл.       На лице у него ничего не изменилось, ни один мускул не дернулся, но внутри вспыхнуло недовольство.       Ублюдок.       Юнги продолжил:       — Аукцион состоится завтра, ровно в двенадцать часов дня. До этого момента прошу считать себя не участниками торгов, а моими гостями. Дом в вашем распоряжении. Вы можете отдохнуть, выспаться, прогуляться по территории, если погода позволит, или просто воспользоваться редкой возможностью провести время вдали от городской суеты.       Пока он говорил, чужая обувь снова скользнула вдоль его ноги, но на этот раз медленнее и увереннее, так, что это уже не казалось простой провокацией, это было куда хуже: спокойная, наглая ласка человека, который прекрасно понимал, что делает, и знал, что Чонгук не сможет резко отдернуться, не выдав себя перед остальными.       У Чонгука внутри все сжалось в жесткий узел.       Пак Чимин слева едва заметно усмехнулся в бокал, Хосок справа остался внешне неподвижен, а Тэхён напротив продолжал сидеть так, будто это не он прямо сейчас скользит обувью вдоль его ноги.       От этого хотелось не просто врезать, хотелось опрокинуть к черту весь этот стол вместе со свечами, бокалами и безупречным фарфором. По правую руку Тэхёна сидела его супруга!       — Для каждого из вас подготовлена личная спальня, — добавил Юнги. — Намджун позже проводит вас и покажет комнаты. Если у кого-то возникнут пожелания или потребуется что-либо дополнительно, вам достаточно обратиться к нему.       На этих словах Тэхён надавил носком обуви на его лодыжку, а затем снова медленно повел выше с такой неприличной уверенностью, будто проверял, где именно у Чонгука наконец лопнет выдержка.       Чонгук медленно поднял глаза.       Тэхён смотрел на Юнги, и именно это было особенно нагло. С какой-то легкостью этот человек решил, что может продолжать начатое ночью — здесь, сейчас, напротив всех, под речью хозяина дома.       — Дорога к утру лучше не станет, — сказал Юнги. — Поэтому я предпочел избавить своих гостей от необходимости принимать неразумные решения среди ночи.       Речь была безупречно вежливой, но Чонгук едва слышал ее слова, потому что в эту секунду чужая обувь снова скользнула вдоль его ноги, и уже не осталось никакой возможности притворяться, что это случайность.       Чонгук сдвинул ногу назад, давая понять: хватит.       Но Тэхён только на миг замер, а потом едва заметно повел уголком рта. Настолько слабо, что посторонний ничего бы не заметил, но Чонгук заметил.       Тэхёну нравилось его злить.       Юнги перевел взгляд с одного лица на другое.       — Сегодня я прошу только об одном: оставить дела до завтра и позволить себе хотя бы на несколько часов роскошь никуда не торопиться. В городе это почти невозможно. Здесь — вполне, — он приподнял бокал. — За этот вечер. И за завтрашний день, который, надеюсь, никого не разочарует.       Хрусталь отозвался негромким звоном.       Чонгук поднял свой бокал вместе со всеми. Тэхён, как ни в чем не бывало, сделал глоток вина.       Чонгук отпил немного воды и только поставил бокал обратно, как слева от него раздался негромкий голос:       — Полагаю, после такой приветственной речи у нас есть два варианта: либо сделать вид, что все совершенно нормально, либо признать, что хозяин дома умеет производить впечатление.       Чонгук повернул голову. Пак Чимин смотрел на него с легкой улыбкой. Вблизи он производил именно то впечатление, о котором говорил Чжисоп: живой, внимательный, с особым блеском в глазах.       — Я выбираю первый вариант, — ответил Чонгук.       — Скучно. Пак Чимин.       — Чон Джонхён, — отозвался Чонгук.       — Да, я уже слышал, — Чимин коротко кивнул. — Однако предпочитаю представляться сам, а не полагаться на чужие пересказы. Они почти всегда портят первое впечатление.       — Значит, предпочитаете составлять мнение лично, — отметил Чонгук.       — Конечно. Это профессиональная привычка. Я работаю по финансовому праву. Там, знаете ли, опасно доверять чужим словам.       — Тогда вам, наверное, сегодня будет интересно.       — Уже интересно, — Чимин улыбнулся. — В этой комнате слишком много людей, которые умеют изъясняться красивыми словами. Можно сидеть и мысленно играть в игру: кто первым начнет скрывать главное за безупречной вежливостью.       Чонгук позволил себе короткую усмешку.       — И кто, по-вашему, уже начал?       Чимин склонил голову набок, будто всерьез обдумывал вопрос.       — Было бы невежливо отвечать честно в первые пять минут знакомства, — ответил он. — Но, думаю, к десерту я уже составлю предварительный список специально для вас.       В этот момент официант поставил перед ними первую подачу.       — Надеюсь, вы не из тех людей, которые молчат весь вечер, господин Чон, — сказал Чимин, берясь за приборы. — Иначе мне придется развлекать себя Хосоком, а он, судя по лицу, сегодня настроен презирать человечество.       — Я все слышу, — сухо заметил Хосок справа, даже не поднимая головы.       — На это и был расчет, — невозмутимо ответил Чимин.       На этот раз Чонгук усмехнулся открыто.       — Не переживайте, — сказал он. — Если разговор того стоит, я не молчу.       — Отлично, — Чимин легко кивнул. — Значит, вечер не безнадежен, — сделал паузу, попробовал блюдо, а потом, будто между прочим, добавил: — Скажите, Джонхён, это правда ваш первый визит? Или вы просто хорошо делаете вид, что вас ничто здесь не беспокоит?       Чимин смотрел на него с прежней мягкой улыбкой, однако взгляд у него был цепким.       Чонгук отложил нож.       — Первый, — ответил он спокойно. — А что до остального — я не люблю показывать неудобство людям, которые могут получить от этого удовольствие.       — Хороший ответ.       — Это комплимент?       — Пока наблюдение, — отозвался Чимин и снова взялся за вилку.       — Я думаю, вы просто не умеете их раздавать, — вступил в диалог Хосок.       Чимин даже не повернул головы.       — Неправда. Я прекрасно умею дарить комплименты. Просто предпочитаю не тратить хорошие инструменты без необходимости.       Чонгук перевел взгляд с одного на другого. Между ними явно не было вражды в прямом смысле, но и легким дружеским парированием это нельзя было назвать.       Он взял бокал с водой, скрывая за этим едва заметную усмешку. Справа и слева сидели два совершенно разных типа людей, и оба, похоже, слишком быстро уловили в другом именно то, что раздражает.       — Вы оба, кажется, быстро выносите приговоры, — заметил Чонгук.       — Я — мнения, — поправил Чимин. — Приговоры слишком окончательны. Их потом трудно пересматривать.       — А я вообще ничего не выношу, — отозвался Хосок. — Просто предпочитаю слушать.       Чимин усмехнулся.       — Не похожи.       — На кого?       — На человека, который предпочитает слушать. Вы вмешались в чужой разговор.       — Вы сами для этого сделали все возможное.       — Вы оба здесь впервые? — спросил Чонгук, скорее чтобы увидеть, как они ответят друг другу, чем из реального интереса.       — Я да, — сказал Чимин.       — Тоже, — отозвался Хосок.       — Разве? Я пока просто пытаюсь понять: вы всегда такой или это особая форма общительности?       — Я мог бы спросить то же самое о вас, — бросил Хосок в ответ.       — Тогда мы неплохо начали. А вы, Джонхён, чем обычно занимаетесь?       Вопрос был задан легко, но Чонгук сразу уловил, что за ним стояло не праздное любопытство, а привычка выстраивать портрет человека из незначительных на первый взгляд деталей.       — Тем, что плохо сочетается с шумными компаниями, — ответил.       — Опять уклоняетесь, — заметил Чимин.       — Нет. Просто не вижу причин выкладывать личную визитку между первым блюдом и вином.       — И все же это уклонение, — вставил Хосок.       Чимин повернул к нему голову.       — Вы согласились со мной. Это тревожит.       — Я согласился не с вами, а с формулировкой.       — Какая щедрость.       Чонгук ухмыльнулся и все же взялся за вилку. Слева Чимин снова посмотрел на него с живым, почти азартным интересом.       — Тогда так, — сказал он. — Если без личных визиток. Какое качество вы считаете в людях самым полезным?       — Ум, — ответил Чонгук без паузы.       Чимин моргнул, будто ожидал другого.       — Я думал, скажете осторожность, — Чимин покрутил бокал в пальцах, глядя куда-то в глубину темного алого напитка, но явно думая уже не о нем. — А самое бесполезное?       — Самоуверенность, — ответил Чонгук. — Особенно если человек уверен, что никто вокруг не видит, как много он себе позволяет.       К удовольствию Чонгука, Тэхён напротив среагировал.       Изменился не взгляд — тот и без того был слишком собранным, и поза — она осталась безупречно спокойной, только пальцы на ножке бокала на секунду замерли. Совсем чуть-чуть, так, что никто, кроме человека, привыкшего замечать микродвижения, не обратил бы внимания. Потом Тэхён медленно поднял глаза и посмотрел не на Чимина и не на Хосока.       Только на Чонгука.       Фраза попала ровно туда, куда и была брошена. Чонгук выдержал этот взгляд, не шевельнувшись.       Тэхён склонил голову набок, словно мысленно соглашался с формулировкой или, наоборот, принимал ее как вызов. Потом уголок его рта дрогнул в почти незаметной усмешке. Не для других. Для него.       Ублюдок.       Тэхён неторопливо поставил бокал на стол и только после этого заговорил — не громко, но достаточно, чтобы его слова без труда достигли места, где сидел Чонгук.       — Самоуверенность иногда просто другое название для привычки не спрашивать разрешения у тех, кто сам не знает, чего хочет.       Фраза была произнесена так, как если бы он продолжал общий разговор о человеческих качествах, однако Чонгук почувствовал, как внутри сразу сжалось.       Хосок без явного интереса перевел взгляд с Тэхёна на него, потом обратно.       — Любопытно, — заметил Чимин. — Обычно люди, которым не нужно чужое разрешение, предпочитают называть это решительностью.       Тэхён повернул к нему голову.       — Обычно да, — согласился. — Но решительность звучит красиво только до тех пор, пока не касается тебя лично.       Чонгук отложил вилку.       — Самоуверенность, — спокойно произнес он, не отводя от Тэхёна глаз, — чаще всего просто привычка считать, что последствия обойдут тебя стороной.       Тэхён снова посмотрел на него, но на этот раз дольше и уже без усмешки на губах, однако в глазах за стеклами очков темнело что-то слишком внимательное.       — Верно, — сказал тот наконец. — Особенно когда человек уверен, что видит всю картину.       Чимин выдохнул через нос.       — Боюсь, — заметил он, взяв бокал, — за этим столом некоторые обсуждают не абстрактные человеческие слабости, а уже вполне конкретные случаи.       — Тогда им стоило бы говорить более прямо, — сухо отозвался Хосок.       Тэхён медленно перевел на него холодный, с безупречной вежливостью взгляд. Обычно за таким прячут хорошее умение распоряжаться эмоциями.       — Прямота, — произнес он, — вещь полезная. Но люди требуют ее только до тех пор, пока не слышат ответ, который им не нравится.       Чимин покрутил бокал в пальцах, следя за тем, как в вине ломается свет.       — Господа, — произнес он с мягкой иронией, — я, конечно, искренне рад, что первое блюдо вдохновляет на философию, но если мы уже ушли от человеческих качеств к полунамекам, то Хосок прав хотя бы в одном: прямота в словах действительно бы не помешала.       Тэхён не посмотрел на него сразу. Он еще секунду держал взгляд на Чонгуке, будто именно от него ждал ответа, и только потом повернул голову к Чимину.       — Прямоту, — произнес он, — часто путают с грубостью. Не всякая мысль выигрывает от того, что ее произносят без обертки.       — Зато без обертки легче понять, чем именно тебя пытаются накормить, — сухо заметил Хосок.       Чимин уже было открыл рот, чтобы ответить, но в разговор с другого конца стола мягко вмешался еще один голос:       — А я уж начал думать, что первый вечер пройдет совсем без крови, — Со Джисоп сидел чуть дальше, держа бокал двумя пальцами за тонкую ножку. Он смотрел на них с интересом: — Простите, — добавил с легкой улыбкой. — Я немного перебрал. И слишком уж интересный разговор, чтобы делать вид, будто я его не слышал.       — Подключайтесь, — отозвался Чимин. — Мы как раз пытаемся решить, что опаснее: самоуверенность или отсутствие прямоты.       — В руках умного человека и то и другое может быть инструментом. В руках дурака это способ быстрее все разрушить.       — Наконец-то кто-то сказал «дурак», — заметил Хосок, — а то мы слишком долго притворялись цивилизованными.       На этот раз в разговор вошла Сон Хегё. Она не повысила голоса, просто подняла глаза от тарелки и произнесла:       — Цивилизованность вообще держится на том, что люди вовремя решают не говорить вслух все, что думают.       — То есть вы за недосказанность? — спросил Чимин с живым интересом.       — Я за чувство меры, — ответила Хегё. — Прямота полезна не всегда. Иногда она просто является способом ударить человека словами и назвать это честностью.       С другого конца стола подал голос Мин Юнги.       — Чувство меры, — произнес он, делая глоток вина, — вообще недооцененное качество. Особенно за первым блюдом.       Несколько человек едва заметно улыбнулись. Чонгук сам не заметил, как выдохнул. Юнги вмешался вовремя. Он аккуратно снял с лезвия беседу, на котором та уже начала балансировать, и вернул всем право притворяться, что вечер еще можно провести прилично.       Юнги продолжил:       — Я бы не хотел, чтобы господин Ли Минхо решил, будто его труд сегодня проиграл спору о человеческих пороках. Это было бы несправедливо. Он слишком хорошо готовит, чтобы его блюда перебивали философией.       Напряжение над столом отступило. Раздались одобрительные смешки. Чимин первым подхватил предложенную линию беседы:       — В таком случае, — сказал он, опуская взгляд в тарелку, — вынужден признать: господин Ли Минхо действительно заслуживает большего уважения, чем мы ему только что продемонстрировали.       — Я согласна, прием на высшем уровне, как и всегда, — заметила Хегё. — Прошу, передайте Ли Минхо мои восторженные отзывы о его кулинарном мастерстве.       — Обязательно передам, — спокойно ответил Юнги. — Минхо будет польщен. Хотя, зная его, сделает вид, что ему все равно.       Это дало беседе окончательно уйти в безопасную сторону. Чимин тут же подхватил тему и с живым интересом обсуждал с Хегё весеннюю выставку породистых собак в Пусане. Кто-то заговорил о редких линиях разведения, кто-то — о лошадях и гольфе. Сокджин с ленивой улыбкой вставил что-то о яхтах, на которых все едут отдыхать летом.       Чонгук в разговор больше не вступал. Только слушал и наблюдал.       Чонгук медленно провел пальцами по ножке бокала и опустил взгляд в тарелку, хотя на самом деле продолжал следить за всем вокруг: за выражениями лиц, интонациями, короткими задержками перед ответами и взглядами, скользящими поверх стекла. И чем безопаснее казался разговор, тем меньше он верил в его безобидность.       К тому моменту, когда подали десерт и последние бокалы снова наполнились вином, ужин уже окончательно выровнялся: разговоры текли спокойно, без острых углов и лишнего напряжения. Потом тарелки начали убирать, кто-то поднялся первым, кто-то задержался еще на несколько минут, допивая остатки вина, но постепенно общий стол опустел.       Чонгук не спеша поднялся тоже. Поговорить ему удалось почти со всеми. Пусть вскользь, пусть в пределах светского этикета, но этого хватило, чтобы услышать голос, уловить манеру держаться и отметить первые детали; не удалось поговорить только с Чжу Чануком.       Впрочем, и тут нельзя было сказать, что случай упущен по-настоящему. Хирург за весь вечер и без того дал о себе достаточно мало. Даже когда к нему обращались за столом, он отвечал крайне коротко. Чонгук отметил это и мысленно оставил на потом. Куда сильнее его зацепило другое.       Со Джисоп.       На первый взгляд тот весь вечер держался вежливо и спокойно, однако несколько раз Чонгук ловил одно и то же: стоило чьему-то взгляду задержаться на Джисопе дольше обычного, как тот почти сразу отводил глаза. Это повторилось больше одного раза.       Чонгук заметил паттерн, но не источник. От кого именно Джисоп прятал взгляд, он так и не понял.       Когда последние бокалы были отставлены, а разговор окончательно выдохся, в дверях столовой появился Намджун.       — Комнаты для гостей уже подготовлены, — произнес он. — Если позволите, я провожу вас.       Никто не возразил: Сокджин ответил коротким кивком, Чимин уже шагнул навстречу, и вскоре Намджун повел их через широкий холл, а затем вверх по лестнице, устланной плотной ковровой дорожкой, которая почти полностью скрадывала звук шагов. За высокими окнами все так же шел снег — густой и непроглядный, будто окончательно решил отрезать дом от остального мира.       Комнаты располагались на втором этаже вдоль длинного коридора. Намджун открывал двери одну за другой, негромко называя имена, и каждый раз отступал в сторону, позволяя гостю пройти первым.       — Господин Чон, — произнес Намджун, остановившись у одной из последних дверей. — Ваша комната.       Он открыл дверь и отступил.       Комната оказалась просторной, выдержанной в тех же дорогих, сдержанных тонах, что и весь дом. Темное дерево, светлые стены, тяжелые шторы, широкая кровать, у окна кресло и небольшой столик с графином воды.       — Если вам что-либо понадобится, в коридоре у лестницы есть телефон для меня, внутренний номер 37, — сказал Намджун. — Завтрак подадут с десяти.       — Понял, — отозвался Чонгук.       Намджун коротко кивнул и вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь, и вот тогда Чонгук наконец остался один.       Он не сразу двинулся с места. Несколько секунд просто стоял посреди комнаты, слушая тишину дома. Где-то далеко, за стенами, еще раздавались приглушенные шаги и слабый гул чужих голосов, но и они быстро затихли.       Чонгук медленно подошел к окну и отвел штору.       Снаружи была белая темнота. Сад, машины, дорожки — все постепенно съедал снег. Дом стоял посреди этой зимней пустоты, как дорогая ловушка, из которой до утра уже никто никуда не выберется.       Он опустил руку, позволяя ткани снова закрыть стекло, и медленно выдохнул. Теперь можно было наконец подумать. Он сунул руку в карман брюк, достал телефон и посмотрел на экран. Сеть была, но слабая — одна тусклая полоска. Чонгук нажал вызов.       Гудки пошли не сразу. Сначала в динамике прошел сухой треск, потом короткая пауза, будто сигналу тоже приходилось пробиваться сквозь плотный снег. Наконец брат ответил.       — …да? Чонгук?       Голос был рваный, с помехами.       — Я, — отозвался Чонгук, оставаясь рядом с окном. — Если коротко, ты был прав. Место дрянное.       На том конце что-то сказали, но половину слов срезал хриплый шум.       — Что? — Чонгук нахмурился. — Говори медленнее, связь паршивая.       Снова треск.       — …как все прошло?       Чонгук оперся плечом о стену у окна и посмотрел в темное стекло, в котором едва проступало его собственное отражение.       — Странно. Слишком гладко. Ужин, вино и люди с масками на лицах порадовали. Поговорить удалось почти со всеми.       На том конце послышался короткий обрывок фразы, потом связь снова захлебнулась.       — Не расслышал, — сухо сказал Чонгук. — Повтори.       Вместо ответа — только шипение, потом голос Джонхёна вернулся:       — …часы?.. что-нибудь…       — Пока нет, — перебил Чонгук. — Сейчас меня смущают не часы.       — А что?       — Есть один гость. Со Джисоп. Ведет себя вежливо, но несколько раз за вечер я поймал одно и то же: как только кто-то смотрит на него, он почти сразу отводит глаза. Как будто боится встретиться с кем-то взглядом.       На линии повис треск. Потом брат ответил, но Чонгук услышал только:       — …боится или… знает…       — Именно. Или боится, или знает что-то больше остальных. Но от кого именно он прячется, я пока не понял. И меня это раздражает.       Снаружи порыв ветра ударил в стекло снежной пылью. Чонгук машинально перевел взгляд за окно.       — Тут еще одна проблема, — произнес он. — Снег не прекращается. Совсем. Связь слабая. Я сейчас смотрю во двор — дорожки заметает. И я не уверен, что завтра их вообще успеют расчистить.       — …хочешь сказать… заперты?       — Я хочу сказать, что чувствую себя в ловушке. Формально нас никто не запирал. Фактически дом заносит снегом так, что, боюсь, мы можем застрять тут на несколько дней.       На том конце снова заговорили, но связь провалилась почти полностью. Чонгук услышал только отдельные слова:       — …осторожно… не…       — Да понял я, — раздраженно бросил Чонгук. — Не лезть, смотреть, слушать, держать дистанцию. Ты это хочешь сказать?       Треск. Короткий провал тишины. Потом брат отозвался уже чище, но все равно глухо, словно из-под воды:       — Ты сам… как?       Чонгук невесело усмехнулся.       — Как человек, которого бросили в красивом доме и оставили ждать, пока кто-то что-то сделает, — он провел свободной рукой по лицу и устало прикрыл глаза.       Снова шум. Снова обрывок ответа.       — …спать… дверь…       — Да, закрою, — произнес Чонгук, хотя не был уверен, что брат вообще это сказал.       Связь опять зашипела.       — Джонхён?       Тишина.       — Ты меня слышишь?       Хрип. Потом короткое:       — …слышу.       — Ладно. Если коротко: вечер прошел слишком непримечательно. Джисоп меня смущает. Дом изолирован к черту. Снег валит так, будто нас решили закопать здесь до весны. И если завтра дорогу не расчистят, аукцион пройдет в еще более тесном кругу, чем планировалось.       На том конце брат что-то ответил. Чонгук уловил только последнее:       — …не нравится мне это.       — Мне тоже, — тихо отозвался Чонгук.       Связь оборвалась прежде, чем брат успел что-то сказать в ответ.       Чонгук медленно опустил телефон и еще несколько секунд стоял неподвижно, вслушиваясь в тишину, а затем снова посмотрел на экран, где сухо высветилось: «Вызов завершен». Он задержал взгляд на потухшем дисплее еще на мгновение, после чего отошел от окна и положил телефон на столик у кресла.       За окном шуршал снег, где-то в глубине дома что-то едва слышно скрипнуло и тут же стихло. Чонгук провел ладонью по лицу, словно хотел стереть усталость вместе с раздражением, и направился к двери.       Лучше было запереться.       Он подошёл вплотную, взялся за ручку, второй рукой потянулся к замку — и в этот момент в дверь постучали.       Чонгук замер только на секунду, чтобы взглянуть на время, и потом сразу открыл.       За дверью стоял Тэхён.       Тот скользнул взглядом по его лицу, по руке на двери и сразу произнес негромко:       — Надо же. А я уж было решил, что мне придется подождать. Видимо, ты ждал меня, раз так быстро открыл.       Чонгук посмотрел на него в упор.       — Не переоценивай себя. Что тебе нужно?       Тэхён не спешил отвечать. Он стоял, опираясь плечом о косяк.       — Поговорить, — сказал он наконец.       — Ты ошибся комнатой.       — Нет, — спокойно ответил Тэхён. — К сожалению, как раз не ошибся.       — У тебя три секунды, чтобы объяснить, зачем ты здесь, — произнес он тихо. — Иначе я закрою дверь прямо перед твоим лицом.       Тэхён склонил голову, словно это его только позабавило.       — Ты хочешь, чтобы наш диалог слышали все?       Вот об этом Чонгук как раз не подумал. Он сжал челюсть, отступил в сторону и коротко бросил:       — Заходи.       Тэхён прошел мимо.       — Уютно, — сказал негромко.       — Не настолько, чтобы я предлагал тебе сесть, — сухо отозвался Чонгук.       — Я и не напрашивался.       — Тогда говори и уходи.       Тэхён посмотрел на него несколько секунд молча, будто решал, с чего начать, а потом сказал без всякой улыбки:       — Я не женат.       — Что?       — Я не муж Хегё, — повторил Тэхён. — Это прикрытие.       Чонгук уставился на него с откровенным недоверием.       — И ты пришел ночью в мою комнату, чтобы сообщить именно это?       — В том числе.       — Зачем мне это знать?       Вопрос прозвучал грубо, но Чонгук и не собирался быть мягким.       — Затем, что я не хочу давать неверное впечатление о себе. И я видел твое лицо.       Чонгук дернул уголком рта.       — Не льсти себе. Мое лицо тебя не касается. Нормально объясни.       На этот раз Тэхён не ушел в уклончивость. Видимо, понял, что еще одна недосказанность — и его просто выставят за дверь.       — Хегё не доверяет Юнги, — сказал он прямо. — Вообще. Но ей нужна сделка и нужны гарантии, что ее не кинут по ходу. А Юнги не допускал посторонних людей, поэтому я тут как ее муж.       — И кто ты по профессии?       — Юрист.       — Я мог догадаться.       Тэхён улыбнулся, но улыбка вышла слишком безжизненной.       Чонгук медленно скрестил руки на груди. Жест получился защитным, хотя сам он предпочел бы умереть, чем признать это вслух.       — Хорошо. Допустим. Но это все еще не отвечает на мой вопрос. Зачем мне это знать?       Тэхён посмотрел на него прямо. Без привычной ленивой насмешки, и от этого Чонгуку стало только хуже.       — Повторю: затем, что я не хочу, чтобы ты строил неверные выводы обо мне.       — Мне плевать, на ком ты женат, а на ком нет.       — Врешь.       Чонгук холодно усмехнулся.       — Будешь учить меня честности?       — Нет, — Тэхён ответил сразу, без паузы. — Я пришел потому, что мне не все равно, как ты это принял.       Чонгук прищурился. В груди что-то сжалось злой судорогой. Он ненавидел, когда Тэхён говорил такие вещи спокойно.       — С чего бы?       Тэхён на секунду опустил взгляд, провел большим пальцем по костяшке другой руки и снова посмотрел на него.       — С того, что я не хочу, чтобы ты считал меня человеком, который тащит посторонних в постель, пока рядом стоит его жена.       — Посторонних? — Чонгук коротко дернул бровью.       — Не цепляйся к слову. Ты понял, о чем я.       Тэхён сжал челюсть.       — Я понял, что ты решил почистить свою репутацию.       — Перед тобой, да.       Чонгук несколько секунд смотрел на него молча.       — Почему тебе вообще важно, что я о тебе думаю?       — Но ты же почему-то отреагировал на мою женитьбу.       Чонгук промолчал. Он слишком хорошо умел замечать вещи, которые люди не собирались показывать. У Тэхёна напряглась челюсть. Плечи держались не нарочито ровно. Голос впервые за весь разговор не был ни насмешливым, ни отстраненным. Ни одной лишней детали, ни одной попытки увести в сторону.       — Допустим, — медленно сказал Чонгук. — Хегё не доверяет Юнги. Допустим, ты здесь как ее страховка. Почему тогда ты вообще лезешь ко мне?       — Что ты хочешь от меня услышать? Что я тебя хочу? Так я тебя хочу, — Тэхён сократил расстояние, вставая в одном шаге напротив. — Ночью, когда я сказал, что мне повезло, я не врал.       Чонгук дернул подбородком. Тэхён продолжил:       — Если бы мне нужен был просто красивый вечер или просто тело, я бы не стоял сейчас здесь и не объяснял тебе, почему для меня было важно, чтобы ты не считал меня женатым ублюдком. Я бы дал тебе думать что хочешь и спокойно ушел спать.       — Красивые слова.       Тэхён выдохнул и без насмешки добавил:       — Утром я проснулся один.       Чонгук нахмурился.       — И?       — И разозлился, — Тэхён пожал плечом. — Потом понял, что нет, не разозлился. Я разочаровался.       Чонгук молчал.       — Я не думал, что ты уйдешь вот так, — продолжил Тэхён. — Просто встанешь, оденешься и исчезнешь, будто ночь можно оставить в смятых простынях и сделать вид, что ее вовсе не было.       Чонгук опустил взгляд на секунду, потом снова посмотрел на него.       — А что, по-твоему, я должен был сделать?       — Разбудить меня или дождаться, когда я встану. А затем отсосать.       — Не много ли ты на себя берешь? — Чонгук хмыкнул.       — Если бы мне было плевать, я бы просто отметил про себя, что ночь была хорошей, и пошел дальше.       Чонгук сжал челюсть, а потом ответил:       — Ты слишком много придаешь значения одной ночи.       — А ты нет? — Тэхён покачал головой. — Я просто не люблю врать себе. Мне было хорошо с тобой. Слишком хорошо, чтобы делать вид, будто это ничего не значит.       Он сказал это без нажима. Произнесенные слова эхом раздавались в голове Чонгука.       — Мне повезло, что это был ты, — продолжил Тэхён уже совсем тихо. — А утром мне впервые за долгое время не понравилось просыпаться одному.       Чонгук медленно выдохнул.       Злость никуда не делась. Раздражение тоже. Однако под ними уже слишком отчетливо жило другое — то, что он старательно душил весь вечер, с того самого момента, как увидел Тэхёна у камина. Сейчас это поднялось плотным и тяжелым жаром внизу живота.       — Ладно, — сказал он тише. — За утро… извини.       Тэхён не шелохнулся, только в лице у него что-то едва заметно смягчилось.       — Это сейчас было настоящее извинение? — спросил он негромко.       — Не порти момент, — отрезал Чонгук, но без прежней жестокости.       Он сам сделал шаг вперед.       Пространство между ними исчезло. Чонгук поднял взгляд на Тэхёна и вблизи снова поймал на стеклах очков отражение теплого света.       Рука Тэхёна уже дернулась к оправе, чтобы снять очки, но Чонгук перехватил движение.       — Нет, — сказал он хрипловато.       Тэхён замер.       — Не снимай.       У Тэхёна в глазах мелькнуло что-то слишком довольное, но сказать он ничего не успел. Чонгук сам взял его за рубашку и притянул к себе.       Поцелуй вышел злобным. Таким, будто Чонгук слишком долго держал его внутри и теперь уже не хотел разбираться, правильно это или нет. В нем осталось раздражение, упрямство, накопившееся за вечер напряжение и возбуждение, от которого было бесполезно отворачиваться. Он целовал Тэхёна так, будто признавал поражение, но делал это на своих условиях.       Тэхён ответил сразу.       Сначала так же жестко, принимая злость без попытки сгладить, будто с самого начала понимал: с Чонгуком иначе не выйдет. Но уже через секунду что-то почти неуловимо изменилось — не столько в самом поцелуе, сколько в ощущении человека напротив: Тэхён перестал просто отвечать и начал вести.       Его ладонь с шеи Чонгука медленно скользнула выше, к затылку, пальцы грубо легли в волосы, сжимая их и оттягивая. Так берут контроль, давая понять, что дальше темп будет задавать уже он, Тэхён.       Чонгук почувствовал перемену сразу, и она тут же отозвалась внизу живота новой горячей волной.       Тэхён отстранился ровно настолько, чтобы Чонгуку пришлось приоткрыть глаза, вдохнуть, встретиться с ним взглядом сквозь эти проклятые очки, а потом снова наклонился и поцеловал по-своему. Медленнее. Так, словно намеренно ломал злость, с которой Чонгук на него набросился, и подменял ее чем-то более опасным.       У Чонгука дрогнуло дыхание.       Он и сам не заметил, в какой момент пальцы на рубашке Тэхёна сжались сильнее — уже не для того, чтобы притянуть его ближе, а чтобы удержаться самому.       Тэхён это почувствовал. Конечно, почувствовал.       — Вот так, — произнес он негромко прямо у его губ. — Ты будешь моим.       Всего несколько слов, а у Чонгука по спине прошел жар, будто Тэхён уже видел, что с ним происходит, и это его устраивало.       Чонгук хотел ответить что-нибудь резкое, вернуть себе хотя бы видимость прежнего упрямства, но Тэхён не дал. Одним движением оттолкнул, заставил отступить на шаг назад, потом еще на один, пока спина Чонгука не коснулась двери.       Теперь между ними не было воздуха. Только ткань одежды, сбившееся дыхание и ощущение, от которого у Чонгука внутри все стягивалось в тугой, горячий узел: Тэхён снова взял ситуацию в свои руки.       — Даже не думай сейчас делать вид, что тебе это не нравится, — сказал Тэхён тихо.       Чонгук усмехнулся, хотя голос вышел предательски ниже обычного:       — А ты, как всегда, слишком много о себе думаешь.       — Нет, — отозвался Тэхён, скользнув пальцами по его подбородку и заставляя поднять лицо. — Я просто все вижу.       И снова этот тон: не спорящий, уверенный до невозможности.       Тэхён провел большим пальцем по его нижней губе, отмечая, как она припухла после поцелуя. Потом наклонился и коснулся губами сначала уголка рта, потом щеки, потом линии челюсти. Это было почти жестоко, потому что чем спокойнее действовал Тэхён, тем сильнее Чонгук чувствовал собственное возбуждение.       Ему мешала одежда. Мешали брюки. Он стиснул зубы и тихо выдохнул, когда Тэхён снова поцеловал его — на этот раз глубже и дольше, не оставляя пространства для спора. Ладонь на затылке держала надежно. Вторая легла на его талию, крепко сжимая.       Чонгук дернулся навстречу сам.       Тэхён тут же уловил это движение и на секунду отстранился.       Чонгук посмотрел на него с раздражением, в котором давно было слишком много другого.       — Ненавижу, когда ты начинаешь командовать.       Уголок рта Тэхёна дрогнул.       — Врешь.       И прежде чем Чонгук успел огрызнуться, Тэхён снова накрыл его рот поцелуем, окончательно забирая инициативу себе, не оставляя места ни для красивых слов, ни для сопротивления ради сопротивления.       Чонгук еще пытался цепляться за остатки гордости, но тело уже давно его выдало, и Тэхён чувствовал это слишком хорошо: по сбившемуся дыханию, по тому, как Чонгук все чаще сам тянулся за новым поцелуем.       Тэхён медленно отстранился, не отпуская его совсем, и, глядя прямо в глаза, тихо произнес:       — На этот раз ты никуда не уйдешь утром, не сказав мне ни слова.       От этого у Чонгука снова горячо дернулось внутри.       — Самоуверенный.       — Какой есть, — спокойно ответил Тэхён.       У Чонгука снова вспыхнуло раздражение и тут же смешалось с жаром, от которого уже некуда было деться. Этот мужчина вызывал целую бурю эмоций.       Он не успел ничего ответить. Рука Тэхёна, до этого лежавшая у него на талии, медленно скользнула ниже, задела пояс, остановилась на ширинке. Пальцы уверенно справились с молнией, и от одного простого звука у Чонгука внутри все болезненно сжалось. В следующую секунду ладонь скользнула под ткань и сжала яйца.       Чонгук простонал в поцелуй.       — Ненавижу тебя, когда ты вот так… — начал он хрипло.       — Врешь, — тихо отозвался Тэхён ему в губы.       И снова это чертово спокойствие.       Тэхён немного отстранился, чтобы посмотреть ему в глаза сквозь стекла очков.       — Ты красивый, когда перестаешь спорить с тем, чего желаешь, — произнес негромко.       Чонгук резко втянул воздух. Хотел ответить чем-то колючим и едким, но вместо этого только сильнее притянул Тэхёна к себе за рубашку, впиваясь губами в чужие.       Он припал с такой жадностью, будто хотел не поцеловать, а заткнуть Тэхёна, стереть с его лица уверенность, от которой самого Чонгука уже почти трясло. Но это было бесполезно. Чем яростнее он тянулся, тем отчетливее чувствовал: Тэхён все равно держит ситуацию в своих руках.       Чонгук уже сам не понимал, что сильнее сводит с ума — собственное возбуждение, чужая ладонь, слишком уверенно хозяйничающая у него под одеждой, или этот почти невыносимый контроль, с которым Тэхён ловил каждый его вдох.       Он глухо выдохнул ему в губы и вцепился пальцами в плечи, сминая ткань рубашки, только так еще мог удержать хоть какую-то опору.       Тэхён без спешки коснулся губами его скулы, спустился ниже, к шее, будто нарочно растягивал каждую секунду. Ладонь двигалась уверенно, не давая Чонгуку передышки и не позволяя окончательно сорваться. В этом и была настоящая жестокость Тэхёна: не в силе, а в выдержке — он чувствовал пределы лучше самого Чонгука.       Чонгук дернулся всем телом, когда чужие губы снова коснулись его уха.       — Ненавижу тебя, — выдохнул.       — Врешь, — так же спокойно ответил Тэхён.       Врал.       Чонгук сорвался.       Не потому, что хотел перехватить власть, — скорее потому, что дальше стоять и только принимать чужую ласку стало невыносимо. Внутри все натянулось до предела: злость, возбуждение, упрямство и то опасное чувство, когда хочется одновременно ударить человека и притянуть его ближе.       Терпеть дальше не было сил. Он резко дернул Тэхёна на себя, другой рукой скользнул вниз и уверенно расправился с его ширинкой.       Наконец-то Тэхён рвано выдохнул, и от этого у Чонгука внутри вспыхнуло еще жарче.       — Вот теперь, — хрипло сказал он, глядя Тэхёну в лицо, — хотя бы не один я распадаюсь на мелкие кусочки.       Тот поднял взгляд поверх стекол очков, и теперь смотрел уже совсем иначе: темнее и тяжелее.       Чонгук сжал ладонь крепче, не отводя взгляда от Тэхёна, и с мрачным удовлетворением заметил, как на секунду у того сбилось дыхание, как напряглась линия челюсти и привычное спокойствие наконец дало первую трещину. Это было почти сладко — достаточно, чтобы Чонгук почувствовал, как к нему возвращается хотя бы часть потерянного равновесия.       Почти.       Потому что даже сейчас Тэхён не отводил взгляда.       — Доволен? — тихо спросил он.       Чонгук усмехнулся, но вышло нервно.       — Еще нет.       Он снова поцеловал его — жадно, зло, с голодом, который уже невозможно было спрятать ни за словами, ни за упрямством. Между ними больше не осталось сдержанности: только тяжелое дыхание, смятая одежда, жар разгоряченных тел и опасная, грязная честность, в которой они оба увязли слишком глубоко, чтобы продолжать притворяться.       Тэхён перехватил его запястье, но не чтобы остановить, скорее затем, чтобы задать свой ритм и здесь тоже.       Чонгук уткнулся лбом ему в висок и выдохнул сквозь зубы:       — Ненавижу, как ты на меня действуешь.       Тэхён повернул голову, касаясь губами его виска.       — Врешь, — тихо сказал он снова.       Чонгук даже не попытался спорить.       Член в руке Тэхёна пульсировал. Выступивший предэякулят делал движения кулака чувствительнее.       Чонгук только сильнее стиснул зубы, когда Тэхён, не сводя с него взгляда, надавил пальцем на головку. Это было невыносимо — ощущать под ладонью чужое возбуждение и одновременно понимать, что Тэхён все равно ведет, но и Чонгук больше не собирался оставаться тем, кого только берут в руки.       Он снова потянул Тэхёна на себя и поцеловал жадно, почти грубо, будто хотел окончательно сорвать с него эту чертову выдержку. Тэхён ответил сразу, без малейшей жалости, и от этого по телу Чонгука прошла дрожь, а внизу живота все давно уже стянулось в один тугой узел.       Тэхён выдохнул ему в губы. Это не было стоном, но Чонгук уловил слабость, как хищник чует запах крови.       Тэхён прижался лбом к его виску, а потом снова поднял лицо Чонгука, заставляя посмотреть на себя; очки все еще оставались на нем, и из-за этого происходящее казалось еще более порочным.       — Не отворачивайся, — тихо сказал Тэхён.       Чонгук и не собирался.       Он смотрел на него — на то, как у Тэхёна темнеют глаза, как крошится его маска, как он все еще пытается удержать себя, но уже не может скрыть: Чонгук действует на него ничуть не с меньшей силой.       Они двигались навстречу друг другу уже без слов — без попыток спрятать жадность, сохранить лицо или сделать вид, что кто-то из них еще способен остановиться. В этом не было нежности: слишком резко, слишком голодно, слишком долго они тащили за собой это напряжение — с ночи, через весь проклятый вечер, сквозь ложь, чужие лица и светские улыбки — и теперь оно наконец нашло выход.       Чонгук уткнулся лицом Тэхёну в шею и хрипло простонал, когда тот чуть сильнее прижал его к себе.       Тэхён на мгновение прикрыл глаза, будто собирая остатки контроля, но когда открыл их снова, посмотрел на Чонгука уже иначе — прямо и открыто, без своей обычной защиты.       — Ты даже не представляешь, — тихо сказал он, — как давно мне не было так хорошо.       Чонгук усмехнулся, но вышло сбито, почти лихорадочно.       — Врешь.       — Нет, — так же тихо ответил Тэхён. — Только не сейчас.       От этой честности у Чонгука внутри все окончательно поплыло, и он сильнее притянул Тэхёна к себе, будто хотел прожить этот момент до конца, не оставив между ними ничего недосказанного хотя бы сейчас.       Когда напряжение наконец дошло до предела, их обоих накрыло почти одновременно, как волна, которую уже невозможно было остановить. После этого они еще несколько секунд просто стояли вплотную друг к другу, тяжело дыша.       Тэхён первым отстранился. Медленно провел рукой по затылку Чонгука, будто успокаивая и его, и себя заодно.       — Вот теперь, — тихо сказал, — можешь злиться дальше.       Чонгук прикрыл глаза и коротко усмехнулся, все еще упираясь лбом ему в плечо.       — Заткнись.       Тэхён тихо хмыкнул.       Несколько секунд они так и стояли в тесной, почти сонной тишине комнаты. За окном все так же шуршал снег, в доме не было слышно ни шагов, ни голосов, и после всего произошедшего эта тишина казалась интимной.       У Чонгука все еще сбивалось дыхание, тело было тяжелым, горячим и приятно вымотанным, поэтому стоять вплотную к Тэхёну казалось самым естественным из всего, что случилось с ним за этот длинный, нервный день.       Чонгук скользнул взглядом по его лицу и фыркнул почти устало.       — Ненавижу, что ты все равно выглядишь самодовольным.       Уголок рта Тэхёна дрогнул.       — Это не самодовольство, — сказал тот негромко. — Это хорошее настроение.       — Разница, конечно, колоссальная.       Чонгук покачал головой, но уже без настоящего раздражения: за этот вечер оно успело перегореть, оставив после себя только слабую ломоту в теле, тяжелое тепло под кожей и странное, непривычное чувство, что день закончился совсем не так, как он ожидал.       Тэхён посмотрел на него еще секунду, потом перевел взгляд ниже — на смятую одежду, растрепанные волосы и общий беспорядок, и только после этого снова поднял глаза на Чонгука. На губах у него появилась надменная ухмылка.       — Кажется, нам надо посетить душ.