Keeper — Хранитель.

После последнего заседания Даниэль уже прекрасно понимал: ещё один такой допрос — и Бри просто психологически не выдержит. И дело было даже не в слезах, не в панике и не в том, как это выглядит перед присяжными. Проблема была глубже и опаснее. Даниэль проконсультировался на этот счёт с психиатром. И оказалось, что во время перекрёстного допроса у Бри начали проявляться очевидные признаки тяжёлой травматической реакции: дезориентация, нарушения дыхания, диссоциация, провалы концентрации, психосоматическая одышка, невозможность быстро отвечать на вопросы и выраженное эмоциональное истощение. Для суда это уже звучало не просто «подсудимый нервничает». Это становилось медицинским и процессуальным вопросом. И именно поэтому сразу после заседания Даниэль начал действовать уже как очень осторожный и юридически грамотный адвокат. В тот же вечер он связался с психиатром и клиническим психологом, которые работали с Бри после ареста. К слову арест он отбывал дома, правда не в том доме, где произошло убийство, а в съёмной квартире из которой не имел права выходить. Даниэль не просто поговорил со специалистами — он запросил официальные письменные заключения для суда. Ему нужны были не общие фразы о «тяжёлом эмоциональном состоянии», а конкретные медицинские формулировки: острое посттравматическое расстройство, выраженная реакция на воспроизведение травмирующих событий, риск декомпенсации при длительных перекрёстных допросах, ухудшение состояния при агрессивном процессуальном давлении. После последнего заседания суда Даниэль как с цепи сорвался. Он был не просто на взводе, не просто в бешенстве от поведения прокурора, а готов был рвать и метать. Поэтому уже через два дня защита подала в суд официальное ходатайство. А сам Даниэль поспособствовал тому чтобы вся ситуация просочилась в прессу и суд безоговорочно удовлетворил бы его ходатайство. Он просил не об отмене показаний полностью — суд бы почти наверняка это отклонил даже несмотря на общественный резонанс. В судебном процессе, особенно при тяжком обвинении, сторона обвинения имеет право на перекрёстный допрос подсудимого, если тот добровольно дал показания. Даниэль это понимал. Поэтому он выбрал другую тактику — ограничение формы и объёма дальнейших допросов. В ходатайстве он просил суд: — ограничить длительность дальнейшего перекрёстного допроса; — запретить повторяющиеся и психологически давящие вопросы; — запретить прокурору повышать голос и использовать обвинительную риторику; — обязать стороны делать регулярные перерывы; — запретить демонстрацию особо травматичных материалов без отдельного разрешения суда; — а также признать, что дальнейшее давление может нанести вред психическому состоянию подсудимого и повлиять на его способность адекватно участвовать в процессе. И самое главное — Даниэль приложил к ходатайству медицинские документы. Психиатр Бри прямо указал, что во время заседания у юноши наблюдалась «острая стрессовая реакция с признаками диссоциативного состояния», а продолжение интенсивного перекрёстного допроса «может привести к психическому срыву и существенному ухудшению состояния подсудимого». Для суда это уже звучало очень серьёзно. Особенно потому, что Даниэль построил ходатайство не на жалости, а на конституционных правах Бри как подсудимого. Он ссылался на право на справедливый судебный процесс и на то, что подсудимый должен быть способен полноценно участвовать в собственной защите. А если человек находится в состоянии, при котором начинает задыхаться, теряет концентрацию и впадает в паническую реакцию — это уже ставит под вопрос саму корректность процесса. Прокурор, разумеется, возражал. Он заявил, что защита пытается искусственно ограничить сторону обвинения и «создать для подсудимого привилегированные условия». Он настаивал, что эмоциональная реакция не освобождает человека от перекрёстного допроса. Но проблема была в том, что прокурор сам перегнул палку на прошлом заседании. Это видели присяжные. Это видел судья. Это попало в стенограмму. И судья прекрасно понимал: если защита позже заявит о процессуальном давлении на психологически нестабильного подсудимого — это может стать основанием для апелляции. Поэтому судья принял компромиссное решение. Ходатайство защиты удовлетворили полностью чтобы избежать нарушения закона. Именно этого Даниэль и добивался. Он понимал, что полностью избавить Бри от суда невозможно. Но после того заседания он сделал всё, чтобы больше никто не смог ломать этого мальчишку у него на глазах так, как это произошло тогда...

***

После последних заседаний на которых допрашивали Бри но уже с учётом тех правил, которые установил суд прошло уже больше двух месяцев. За неделю до предстоящего суда Даниэль заехал к Бри, что близится последние заседания. И им осталось ещё совсем немного. А юноша верил ему. Верил всегда. Безоговорочно. Беспрекословно. Но от этого волнение никуда не исчезло. Оставалось только семь дней до нового заседания. Бри перестал нормально ощущать время. Дни больше не делились на утро, вечер или ночь — они превратились в одно бесконечное вязкое ожидание. Всё существование сузилось до одной даты, которая приближалась слишком быстро и одновременно мучительно медленно. Иногда ему казалось, что суд уже идёт и никогда не заканчивался, будто он всё это время продолжал сидеть в том холодном зале под взглядами чужих людей, слышать собственное имя их чужих уст и снова, снова, снова переживать ту ночь. Он почти не спал. Даже когда удавалось закрыть глаза, сознание не отдыхало. Оно продолжало работать, как перегретый механизм, который невозможно выключить даже когда он уже загорелся. Стоило ему провалиться в сон — он снова слышал звук удара кочерги о голову Райана. Этот глухой треск, после которого всё стало другим. Иногда Бри просыпался резко, дёргаясь всем телом, и несколько секунд не понимал, где находится. В такие моменты ему казалось, что он всё ещё стоит в той гостиной, а Райан вот-вот поднимется с пола и нападёт на Даниэля. Но хуже самих воспоминаний была неизвестность. Бри не понимал, что с ним будет дальше. Он не понимал, кем вообще станет после всего этого. Иногда он пытался представить будущее — и не видел ничего. Ни университета. Ни Сан-Франциско. Ни своей жизни вообще. Будто та версия его самого, которая существовала раньше, умерла вместе с Райаном в ту ночь. А новая так и не появилась. Ему было восемнадцать, но он чувствовал себя человеком, у которого жизнь закончилась раньше, чем успела начаться. Каждое утро начиналось с тяжёлого ощущения внутри груди. Не страха даже — страх был слишком простым словом для того, что происходило с ним. Это было постоянное внутреннее напряжение, от которого невозможно избавиться. Будто организм и психика всё время ждали удара. Ждали, что вот сейчас что-то случится. Сейчас его вызовут давать показания. Сейчас скажут новую информацию. Сейчас прокурор найдёт что-то ещё. Сейчас всё окончательно рухнет. И самое страшное заключалось в том, что он больше не доверял даже хорошим новостям. Когда Даниэль говорил: «Всё идёт нормально», Бри не чувствовал облегчения. Он верил в Даниэля. Но не верил в систему правосудия. Потому что через день обязательно происходило что-то ещё, что било его под дых. Новый свидетель. Новое заседание. Новые вопросы. Новые подозрения. Новое ходатайство. Новые проблемы. И снова потерянное время. Новые попытки прокурора доказать, что он чудовище. Суд будто специально не позволял ему выдохнуть ни на секунду. Каждый раз, когда Бри начинал думать, что всё становится немного лучше, происходило что-то новое, и он снова чувствовал себя человеком, стоящим на краю. Он устал бояться. Устал думать. Устал вспоминать. Он хотел просто хотя бы на секунду ощутить то прежнее чувство... Свободы. Иногда ему хотелось просто исчезнуть куда-нибудь, где никто не будет спрашивать его о Райане, о матери, о той ночи, о крови, о кочерге, о мотивах, о страхе, о боли. Где никто не будет разбирать его жизнь по кускам перед незнакомыми людьми. Но больше всего его убивало даже не это. А Даниэль. Точнее когда он смотрел на Даниэля. Бри видел, как сильно тот изменился за время суда. Видел тёмные круги под глазами. Видел, как он почти не ест между заседаниями, как постоянно пьёт кофе, как сидит ночами над документами. Видел как с облегчением он выдыхал. Видел, как у него дрожат пальцы после особенно тяжёлых слушаний, хотя сам Даниэль всегда быстро прятал руки в карманы или сжимал папку крепче. И от этого внутри становилось только хуже. Потому что Бри считал, чьо Даниэль медленно разрушает собственную жизнь ради него. А он сам... Он ведь был для Даниэля никем. Каждый раз, когда адвокат в очередной раз вставал в суде и спокойно, уверенно начинал говорить, Бри понимал: это спокойствие даётся ему огромной ценой. Он видел, как Даниэль просчитывает каждое слово. Как напряжённо следит за реакцией судьи. Как мгновенно отвечает прокурору. Как буквально вырывает для него шанс остаться свободным. И Бри не понимал, заслуживает ли он вообще всего этого. Иногда он ловил себя на ужасной мысли: было бы легче, если бы Даниэль просто отказался от него. Бросил всё. И отдал Бри этой системе. Потому что смотреть на то, как человек медленно сгорает ради тебя, оказалось невыносимо больно. Особенно когда сам ты уже давно перестал понимать, ради чего тебя вообще спасают. Бри сидел по вечерам в полной тишине и думал о том, что ещё недавно его проблемы были совсем другими. Экзамены. Поступление. Деньги. Друзья. Симпатия. Переезд. Какая-то обычная жизнь обычного подростка. А теперь взрослые мужчины в дорогих костюмах обсуждают в суде, насколько опасен он для общества. И Бри было жаль, что во всё это оказался втянут Даниэль. Ведь он не был виноват совершенно ни в чём. Он так сильно поддерживал Бри. Так сильно пытался спасти его, что напрочь забыл о самом себе. И это было невыносимо. Невыносимо знать как ему плохо и не иметь возможности сделать хоть что-нибудь чтобы всё это закончилось. Даниэль был для Бри самым близким человеком. Самым дорогим и самым любимыи. Единственным, кто остался рядом. Единственным для кого он хоть что-то значил. Бри хотел чтобы Даниэль жил спокойно свою жизнь. Он должен был просто спокойно себе работать. Должен был гулять, встречаться с друзьями Путешествовать. Да что угодно, но не лезть с головой в это дело где он потерял себя прежнего. Но юноша не мог ничего сделать. Получалось только сидеть, смотреть в одну точку и чувствовать внутри бесконечную усталость и безнадёгу. Бри ненавидел себя за это. Ненавидел себя за то, что портит Даниэлю жизнь. Ненавидел себя за то, что остался рядом с ним. Ненавидел за то, что полюбил его. Ненавидел за то, что Даниэль из жалости помогал ему. Ненавидел себя за слабость. За глупость. За бессилие. Эта ненависть к себе была настолько сильна, что временами Бри начинал думать: если бы всё наконец закончилось — даже плохим исходом — возможно, это было бы легче, чем продолжать жить в этом бесконечном ожидании... Лишь бы не мучить больше Даниэля. И не мучится самому...

***

— Сторона защиты вызывает доктора Эвелин Картер, — произнёс Даниэль, поднимаясь. Пышная, весьма фигуристая женщина лет пятидесяти прошла к трибуне спокойно и уверенно. Строгий костюм, идеально уложеные в пучок светлые волосы, очки в тонкой оправе, толстая папка с документами. — Представьтесь суду. — Доктор Эвелин Картер. Судебный психиатр, доктор медицинских наук. Специализация — посттравматические расстройства, насилие в семье, кризисная психиатрия. Практикую двадцать три года. — Суд предупреждает вас об ответственности за дачу ложных показаний. — Понимаю. Даниэль взял нужные документы и поднявшись прошёл к трибуне. — Доктор Картер, вы проводили психиатрическую оценку подсудимого? — Да. — Сколько раз? — уточнил адвокат. — Одинадцать полноценных клинических интервью, анализ медицинской документации, а также изучение материалов дела, фотографий телесных повреждений и полицейских отчётов, — чётко, совершенно ровным, немного низким тоном сказала мисс Картер. Даниэль знал, что эта женщина может произвести на суд присяжных необходимое ему впечатление. Она обладала безоговорочным профессионализмом и была безукоризненно уверена в собственном экспертном мнении. — К каким выводам вы пришли? Доктор открыла папку и официально зачитала: — На момент происшествия у мистера Лейтнера наблюдалась выраженная острая стрессовая реакция на фоне длительного насилия в семье. Кроме того, у него выявлены признаки комплексного посттравматического стрессового расстройства. В зале стало тише. Прокурор сделал пометку. Даниэль вежливо попросил: — Объясните суду, пожалуйста, что означает “комплексное ПТСР”. — Это состояние, возникающее у людей, длительное время находившихся в обстановке хронического насилия, страха и психологического подавления. В отличие от обычной травмы, в этом случае психика привыкает жить в режиме постоянной угрозы. — Каким образом это влияет на восприятие опасности? — Человек перестаёт оценивать угрозу так, как её оценивает посторонний наблюдатель. Его нервная система находится в постоянной готовности к нападению. Поэтому реакция на агрессию становится не рационально-аналитической, а инстинктивной. — То есть? — добавил Даниэль дабы узнать конкретику. — Организм действует по модели выживания. Она посмотрела прямо на присяжных и продолжила: — “Бей, беги или замри”. Это базовая нейробиологическая реакция человека на смертельную угрозу. Даниэль кивнул и сделав шаг назад спросил: — Доктор, может ли человек в подобном состоянии действовать чрезмерно, не просчитывая последствия? — Да. Более того — это типичное поведение, — кивнула она. — Почему? — Потому что в момент угрозы мозг переключается с рациональной оценки на примитивные механизмы выживания. Активность префронтальной коры — области, отвечающей за холодный анализ и прогнозирование — снижается. Доминирует лимбическая система, отвечающая за страх и выживание. Она поправила очки и открыла нужное медицинское заключение. — У мистера Лейтнера были зафиксированы: признаки удушения, черепно-мозговая травма, множественные ушибы, трещины рёбер, дезориентация, рвотный синдром, симптомы сотрясения мозга. Всё это само по себе ухудшает способность человека рационально оценивать ситуацию. Прокурор поднялся: — Возражаю. Свидетель делает выводы правового характера. — Я не оцениваю правовую сторону, — спокойно ответила доктор. — Я описываю психофизиологическое состояние человека в момент угрозы. Судья немного подумал и огласил: — Возражение отклоняется. Продолжайте. Даниэль продолжил задавать вопросы: — Доктор Картер, может ли жертва домашнего насилия искренне считать угрозу смертельной даже в ситуации, когда со стороны кажется, что возможность убежать существовала? — Да. — Почему? — Потому что восприятие жертвы формируется не одним моментом, а всей историей насилия. Для человека, которого систематически избивали, угроза не заканчивается только потому, что агрессор на время отошёл. Она снова посмотрела в документы. — В психологии это называется “синдром выученной беспомощности” и “гипервигилантность”. Жертва перестаёт верить, что может безопасно уйти или избежать нападения. — Доктор, правильно ли я понимаю, что с точки зрения психиатрии действия мистера Лейтнера были реакцией страха, а не агрессии ради какой-либо выгоды? — вопросил Даниэль чтобы развеять достоверность линии защиты потерпевшего. — Да, — коротко кивнула она. — Насколько уверенно вы можете это утверждать? — С высокой степенью клинической достоверности. В зале кто-то тихо зашевелился. Даниэль сделал небольшую паузу но даже не обернулся на сидящих позади. А затем задал главный вопрос: — Доктор Картер… по вашему профессиональному мнению, видел ли мистер Лейтнер в тот момент реальную угрозу собственной жизни? — Да. — И верил ли он, что может погибнуть? — Безусловно. На удивление Даниэля даже прокурор не перебивал эту даму. Доктор продолжает уже сама: — Самое важное, что должен понимать суд: люди в таком состоянии не действуют как хладнокровные преступники. Она смотрит на присяжных. — Они действуют как люди, которые пытаются выжить. Прокурор медленно поднялся. Даниэль еле удержался чтобы не закатить глаза его раздражала то как почти фанатично прокурор пытался выстроить перед присяжными Бри как убийцу, который мотивировал свой поступок финансовой выгодой. Он устал. Просто устал из недели в неделю, из месяца в месяц доказывать говорить одно и то же но разными формулировками. Он устал пытаться доказывать очевидную невиновность Бри. Но должен был продолжать. — Доктор Картер… вы утверждаете, что страх может оправдать убийство? — с претензией вопросил прокурор. — Нет. — Тогда что именно вы утверждаете? Доктор отвечает спокойно и строго: — Я утверждаю, что психика человека, подвергавшегося насилию, может воспринимать угрозу как смертельную даже тогда, когда постороннему наблюдателю ситуация кажется контролируемой. — Но потерпевший в момент второго удара был дезориентирован! — продолжил прокурор настаивая на своём. — Подсудимый не мог объективно оценивать степень его дезориентации. — Однако второй удар всё равно был нанесён! — Потому что мозг подсудимого в тот момент функционировал в режиме выживания, а не юридического анализа необходимой обороны... Люди Несколько присяжных невольно переглядываются, некоторые опускают взгляды. И прокурор понимает: защита только что сделала самое опасное для обвинения. Она превратила Бри из обвиняемого — в жертву. Даниэль выдержал короткую паузу, позволяя словам доктора осесть в тишине зала. После чего медленно подошёл к столу, взял одну из папок и вновь обратился к свидетелю: — Доктор Картер, изучали ли вы видеоматериалы, приобщённые к делу в качестве доказательства защиты под номером D-14? — Да, изучала. — Речь идёт о записи с камеры наружного наблюдения, зафиксировавшей эпизод физического насилия со стороны потерпевшего в отношении подсудимого. Верно? — Верно, — кивнула мисс Картер. — Можете ли вы объяснить суду, что именно, с профессиональной точки зрения, вы увидели на этой записи? Доктор сняла очки, ненадолго опустив взгляд на документы. — На записи я увидела классическую динамика домашнего насилия. В зале все замерли в ожидании её мнения как специалиста. — Поясните пожалуйста, — попросил Даниэль присев к Бри проверяя как он. — Всё хорошо, мы не будем просматривать эту запись, — настолько тихо чтобы слышно было только Бри сказал Даниэль чуть коснувшись его плечом. И юноша кивнула не посмотрев на него. Мисс Картер аккуратно достала бумаги из папки с кадрами той видеозаписи и принялась комментировать её поминутно. — В начале конфликта мистер Лейтнер демонстрирует так называемое “поведение деэскалации”. Он старается не провоцировать агрессора: держит дистанцию, избегает прямой конфронтации, даже пытается уйти. Она перелистнула страницу. — При этом уже в начале записи у него заметны признаки ранее нанесённых травм: гематома в периорбитальной области, следы кровотечения, напряжённая моторика, защитная поза тела. — Что вы имеете в виду под “защитной позой”? — поднявшись уточняет Даниэль. — Подсудимый прикрывает корпус, держит руки так чтобы иметь возможность быстро прикрыть шею и лицо. Это типичная реакция человека, привыкшего ожидать физического удара. Присяжные смотрели на доктора настолько пристально, что казалось поняли: от её заявлений зависит дальнейшая судьба Бри. Доктор продолжает: — Далее на видео можно наблюдать крайне важный психологический момент. После нескольких минут давления со стороны потерпевшего мистер Лейтнер начинает отвечать агрессией. Прокурор сразу поднимает голову. Доктор спокойно поясняет: — И это не является признаком доминирования. Это реактивная защитная агрессия. Даниэль быстро просит: — Объясните суду разницу. — Реактивная агрессия возникает у человека в состоянии хронического страха и эмоционального истощения. Это не нападение ради контроля или доминирования. Это нервная система, доведённая до предела. Она снова посмотрела в бумаги. — Особенно важно отметить, что после ответной словесной агрессии со стороны подсудимого потерпевший практически мгновенно переходит к физическому насилию. Сначала потерпевший хватает подсудимого за шею, этот жест совершается для того чтобы подавить ответную агрессию. А после когда не получается он переходит к тяжёлому физическому насилию. — Что именно вы имеете в виду? — Потерпевший валит несовершеннолетнего на землю, наносит множественные удары руками и ногами, а затем возвращается и наносит дополнительный удар ногой в область головы уже после окончания активного конфликта. В зале послышался напряжённый шорох. Доктор продолжила уже жёстче: — С точки зрения психологии это крайне травматичный паттерн насилия. В таких обстоятельствах жертва усваивает простую закономерность: любое сопротивление приводит к ещё большей жестокости. Даниэль медленно кивнул и чуть тише произнести: — Доктор Картер… Скажите, если человек живёт в подобной обстановке длительное время, как это влияет на его восприятие угрозы в будущем? — Конечно, — даже не задумываясь уверенно отвечает мисс Картер. — В каком смысле? — Человек перестаёт воспринимать агрессию как отдельный эпизод. Для него угроза становится постоянной. Его психика начинает работать в режиме непрерывного ожидания нападения. Она посмотрела прямо на судью и так же уверенно продолжила: — Именно поэтому жертвы домашнего насилия часто совершают действия, которые постороннему наблюдателю кажутся чрезмерными. Их реакция формируется не одним моментом, а всей историей пережитого насилия... В рамках данного судебного процесса рассматриваются два известных эпизода физического насилия: инцидент, предшествовавший смерти мистера Калло, и инцидент произошедший за два месяца до этого... Однако в ходе психиатрической терапии мистера Лейтнера были выявлены множественные признаки систематического насилия, продолжавшегося длительное время. Прокурор поднялся: — Возражаю. Свидетель фактически оправдывает действия подсудимого. Доктор даже не повернулась к нему: — Нет. Я объясняю психиатрический механизм поведения жертв насилия. Судья кивает передавая секретарю бумаги: — Возражение отклоняется. Продолжайте. Даниэль сделал ещё шаг ближе. И задал самый тяжёлый вопрос: — Доктор Картер… с вашей профессиональной точки зрения, что в большей степени требуется мистеру Лейтнеру после произошедшего: уголовное наказание или психиатрическая помощь? В зале стало настолько тихо, что было слышно, как секретарь переворачивает страницу. Доктор ответила не сразу. Но по прежнему очень спокойно, но мягче прежнего: — Психиатрическая помощь. И длительная терапия... Прокурор напрягся. Но она продолжила: — И я хочу, чтобы суд правильно понял мои слова. Я не говорю, что смерть человека — не трагедия, не преступление. Я говорю, что в данном случае мы наблюдаем не поведение хладнокровного преступника. Она посмотрела на присяжных. — Мы наблюдаем тяжело травмированного ребёнка, который на протяжении длительного времени жил в атмосфере страха, физического насилия и психологического подавления. Даниэль молчал держа руки за спиной. Доктор продолжала более тише и мягче: — Наказание эффективно тогда, когда человек осознаёт опасность своих действий и действует из мотива намеренного причинения вреда или смерти. Она слегка качнула головой с явным сожалением взглянув на бумаге перед собой. — Но в подобных случаях психика действует иначе. Человек не стремится причинить вред. Он стремится выжить. И он неоднократно говорил о том, что хотел просто выжить... И заметьте. Важно то, что он сожалеет о содеянном. Он раскаивается. И его мучает то, как он поступил... Хладнокровные убийцы никогда не сожалеют и не страдают после совершения убийства. У нескольких присяжных лица становятся заметно тяжелее. А доктор открывает заключение на нужной странице: — Согласно современным исследованиям травматических реакций, у жертв длительного насилия в момент угрозы может возникать так называемое “туннельное восприятие”: человек утрачивает способность рационально оценивать степень опасности и концентрируется исключительно на прекращении угрозы. — Расскажите подробнее, — попросил Даниэль. — В тот момент для мистера Лейтнера ситуация выглядела не как бытовой конфликт. А как вопрос жизни и смерти... И если такого человека просто отправить в тюрьму, не оказав полноценной психиатрической помощи, его состояние, вероятнее всего, лишь ухудшится... Когда мисс Картер закончила своё пояснение в зале суда повисла тишина. Абсолютная тишина. И в этой тишине Даниэль понял наконец-то суд и присяжные начали смотреть на Бри не как на подсудимого совершившего убийство. А как на человека, которого никто не защитил когда он был в опасности...