Адъютант

Вечер 4 марта 1953 года. Ближняя дача, сторожка во внутреннем дворике.

В сторожке пахло махоркой, сырой шинелью и сушёными травами. Тесное помещение с одним зарешеченным окошком, грубой скамьёй вдоль стены и железной печкой-буржуйкой, которую не топили с прошлого года. Холод пробирал до костей, но двоим, запершимся изнутри на щеколду, было жарко. Паша сидел на скамье, удерживая ладонями бёдра Власика, который стоял перед ним, расставив ноги. Руки Николая — тяжёлые, мозолистые — лежали на Пашиных плечах, большими пальцами гладили шею. Паша смотрел снизу вверх — ясными, влажными глазами, в которых плясали чёртики. — Товарищ генерал, вы что-то хотели сказать? — невинность этого вопроса шла вразрез и с интонацией, и с его взглядом снизу вверх, и с ладонями, которые гладили Колю по напряжённым мышцам, слишком далеко и слишком близко к реальному напряжению, которое росло в штанах буквально на глазах. А Власик действительно хотел. Но не того, о чём сейчас бессовестно намекал Паша — хотя и этого тоже, всегда хотел, особенно с Пашей, — а сказать хотел. Что если он, Паша, будет как фронтовая жена таскаться следом за ним по служебным командировкам, то рано или поздно их наверняка раскроют. Кто-нибудь обязательно сложит два и два, и поймет, что связывает младшего лейтенанта и генерала службы безопасности. И что хоть Колина жена и уехала с концами в Беларусь, такой слух долетит даже до туда… Но все слова, безусловно нужные, правильные, хоть и неприятные, напрочь выветрились из его головы, стоило этому бессовестному мальчишке усесться перед ним на лавку и заигрывающе улыбнуться. — Хотел, — хрипло сказал Коля, выдыхая облачко пара. — Ты должен был остаться на Валдае. Кончай ходить за мной хвостом. — А если не кончу? — коварно улыбнулся Паша и подался вперёд, уткнувшись лицом в шинель Власика, прямо в пряжку ремня. Вдохнул жадно, всем нутром: запах пота, кожи, и чего-то его, Колиного. Коля зажмурился, борясь с нахлынувшим возбуждением. Неожиданно слово «кончить» заиграло совсем другими красками. Он даже на секунду забыл, зачем начал этот разговор. — Паша, — не имя, а прерывистый вдох. — Тайна должна оставаться тайной, а ты палишь нас. Ещё и ручкой машешь — вдруг это не только Костя видел. — Извините, товарищ генерал, — покаянным голосом, но с прежним наглым взглядом сказал Паша, уже расстёгивая его ширинку: одну пуговицу, вторую, третью. Пальцы его — тонкие, быстрые — двигались уверенно. То, что Рокоссовский в курсе их с Колей отношений, он уже знал, и со свойственной ему непосредственностью принимал это как нечто само собой разумеющееся. Знает? Не осуждает? Ну и замечательно. Значит, нужно держаться к этому человеку поближе — жизнь будет проще. — Прогонишь, а сам замёрзнешь. И будешь жалеть. — С чего бы мне жалеть? — проговорил Власик, теряя нить разговора. — С того, что без меня тебе скучно. И холодно. И вообще никак. Коля хотел возразить про субординацию, но слова застряли в горле. Потому что Паша расстегнул галифе, и его тёплая ладонь скользнула внутрь, поверх белья, нащупывая то, что давно требовало прикосновения. — Паша… — выдохнул Коля. — Я здесь, — Паша поцеловал его через ткань. Легко, дразня. — Я никуда не денусь. Коля откинул голову назад, гулко нащупал затылком и лопатками опору — оружейный шкаф. Глаза закрылись сами собой — слишком острым было это чувство. Паша не торопился. Медленно, тягуче, почти мучительно приспустил бельё. Коля зашипел от холода, но тут же забыл о нём — потому что рот Паши, горячий и влажный, принял его в себя. — Ах ты… — Коля не договорил. Слова рассыпались в стон, в хрип, в бессвязное бормотание. Пальцы Коли вцепились в Пашины волосы — не давая насадиться на свой член слишком глубоко. Паша мычал — от удовольствия, от сосредоточенности. Ему самому было тесно в собственных брюках. Эрекция стала почти болезненной, член упирался в грубую ткань галифе, и каждое движение головой отдавалось пульсацией в паху. Коля кончил быстро — на грани между стыдом и облегчением. Сдавленный рык, судорога, пальцы, вцепившиеся в Пашину макушку. Паша принял всё, не отстраняясь, и только потом поднял голову, вытер губы. Весь — растрёпанный, счастливый, с горящими глазами и всё ещё стоящим под формой членом. Коля сполз по стенке, сел на скамью рядом, тяжело дыша. — Ну ты и… — начал он и замолчал. — Что? — Паша привалился к нему плечом. — Хорошо? — Хорошо, — признал Коля. Помолчали. Паша ёрзал, пытаясь устроиться поудобнее — брюки давили, мешали. Коля заметил. Скосил глаза. — А у тебя? — А у меня — сам видишь, — усмехнулся Паша, демонстрируя свою проблему. И хоть словами не сказал, но во взгляде читалось: поможешь? — Сымай портки, — вздохнул Коля. — Совсем? — с готовностью отозвался Паша, согласный сейчас и на быстрый трах, и вообще на что угодно — что только придёт в голову Коле. — Нет, конечно, — закатил глаза Коля. — Дурак, что ли. Расстегнись просто. — Ладно, — Паша проворно выполнил, дрожащими пальцами расстегивая тугие пуговицы. Член Паши выскочил твёрдый, напряжённый, с прозрачной каплей на головке. На секунду оба уставились на него, будто решая, что же с ним делать. А потом Паша как в замедленной съёмке увидел, как рука Коли — грубая, мозолистая, тёплая — сомкнулась вокруг него. Паша всхлипнул, шире расставляя ноги, и тихонечко попросил: — Медленно, пожалуйста. А то я слишком быстро… Он не договорил, захлебнувшись в ощущениях, когда рука начала двигаться. Неспеша, размеренно, смакуя каждый миллиметр — как и просили. Зачерпывая на вершине сочащуюся смазку и распределяя её по всей длине. Паша откинулся назад, опираясь свободной рукой о скамью, и закрыл глаза. Губы его были приоткрыты, дыхание сбивчивое, рваное — он будто боялся пропустить хоть одно движение, хоть одно ощущение. Коля смотрел на него. На эти ресницы — чёрные, длинные, дрожащие. На эту шею — тонкую, беззащитную, с бьющейся под кожей жилкой. На этого мальчишку, который всего несколько минут назад выводил его из себя своими намёками, а теперь распластался перед ним — доверчивый, совершенно безоружный. Он продолжал двигать рукой — ровно, ритмично, без спешки. Большой палец каждый раз проходился по головке, чуть задерживался, надавливал, собирая выступившую влагу. Паша вздрагивал, выгибался, пальцы его впивались в дерево скамьи. — Коля… — выдохнул он. — Коля, пожалуйста… — Что «пожалуйста»? — голос Власика был хриплым, низким, совсем не тем, каким он разговаривал с подчинёнными. — Быстрее? — Да… нет… не знаю… — Паша замотал головой, не в силах сформулировать. — Не останавливайся… только не останавливайся… — И не думал. Коля чуть ускорил темп. Не намного — самую малость, чтобы сбить дыхание, чтобы заставить Пашу закусить губу и простонать его имя сквозь зубы. Ему нравилось смотреть. Нравилось чувствовать под пальцами эту горячую, живую, пульсирующую плоть. Нравилось, что Паша — такой дерзкий, такой наглый, такой своевольный — на самом деле полностью в его власти. — Глаза открой, — велел он. Паша послушался. В его взгляде, мутном от удовольствия, плескалось что-то огромное, невыразимое. — Ты… красивый, — выдохнул Паша. — Самый красивый… — Дурак, — беззлобно ответил Коля, но внутри у него всё сжалось от этой простой, невозможной правды. Он ускорился ещё. Теперь его рука двигалась быстро, почти грубо — но Паша только выгибался навстречу, только шире разводил бёдра, только сильнее вцеплялся в скамью. С его губ срывались короткие, отрывистые стоны — негромкие, приглушённые, но от этого ещё более отчаянные. — Коля, я… сейчас… — Знаю. — Можно? — Спрашиваешь ещё. Паша кончил с тихим, сдавленным всхлипом — тёплые капли попали на пальцы Коли, но больше на пол, — выгнулся дугой, замер на секунду, а потом обмяк, рассыпался, обессиленный, совершенно негодный для охраны первого лица государства. Он сидел, тяжело дыша, и глаза его были закрыты — мокрые ресницы слиплись, щёки горели. Коля убрал руку, вытер её носовым платком. Посидел рядом, раскуривая папиросу и глядя на Пашу, на его беззащитное, счастливое лицо, и вдруг понял, что пропал окончательно. Бесповоротно. Навсегда. — Одевайся, — сказал он, сам заправляя его обратно в штаны. — А то хватятся скоро… — Коля. Паша разлепил глаза — после пережитого они были необычайно яркого, контрастного как небо в ясный день, цвета. Голос его тоже был ещё не в норме — высокий и ломающийся, как у подростка. — Ну, что? Они встретились взглядами. — Я люблю тебя, — сообщил Паша. — Трахаться ты со мной любишь, — проворчал Коля, застегивая его галифе. Но тут же тяжёло вздохнул, признавая за ним правду. — Я знаю, Паш. И я тебя, походу, тоже… Тут за стеной раздалось деликатное покашливание, которое быстро привело их в чувство. — Блядь, — сквозь зубы выругался Коля, растаптывая сапогом папиросу — и заодно растирая оставленные на полу, обличающие их, следы. Хоть он и узнал, чей это был кашель, всё равно покраснел до корней волос. — Оправь одежду. Я сейчас. На улице за углом сторожки обнаружился Рокоссовский. Он смотрел на Власика хоть и понимающим, но осуждающим взглядом, который как бы говорил «Ну вы совсем!» Коля закатил глаза — «Тоже мне, обвинитель нашёлся!» — выдохнул и велел Паше проваливать поскорее. Лейтенант ужом просочился между ними, бросив на Константина смущенный, но не раскаиваюшийся взгляд…

Несколько дней спустя. Ближняя дача

Глупо они, конечно, подставились. Совсем глупо. Если бы их застукал не Костя… Власик изо дня в день проклинал себя и прокручивал в голове произошедшее. И чем дальше, тем яснее понимал: человек его уровня, его должности, его опыта — не имеет права терять голову. Вообще. Ни при каких обстоятельствах. А он потерял. И не просто потерял — подставился под удар, как необстрелянный новобранец, забывший окопаться. Выход был только один. Или — или. Либо он рвёт с Горбуновым окончательно, бесповоротно, и усылает его туда, откуда тот не сможет вернуться никогда. Дальний гарнизон, Камчатка, Сахалин — чтобы ни слуху ни духу. Забыть, как страшный сон. Либо — узаконивает его присутствие рядом. Находит способ, чтобы никто, никогда, ни при каких обстоятельствах не задал лишнего вопроса. Малодушие взяло верх где-то на десятые сутки самобичевания, когда они снова сидели с Костей на ступенях дачи. Курил на этот раз Власик один, мрачно разглядывая свои изгвазданные в мартовской грязи сапоги. Молчали. Рокоссовский меланхолично смотрел на алый закат, обещавший на завтра резкую смену погоды — и ещё неизвестно, в лучшую ли сторону, — и мурлыкал себе под нос какую-то военную песню. Хорошо было Рокоссовскому, думал про себя Коля. У них с хозяином дела на лад пошли. И пророчество миновали, и кризис. Здоровье Иосифа Виссарионовича стабильно шло на поправку. Можно и песни попеть себе под нос, чего нет. — Ну, говори уже, — вздохнул наконец Костя, которому надоела Колина кислая мина. — О чём думаешь? — Думаю, как легализовать Пашино пребывание в моем личном пространстве, — выдал Коля, затягиваясь. — О том, чтобы он всегда был рядом, но на законных основаниях. Чтобы никто не задавал вопросов, почему младший лейтенант Горбунов постоянно крутится возле начальника охраны. — Хм, — Рокоссовский потëр подбородок. — Ширма? — Ширма, — подтвердил Власик. — Другого варианта не вижу. Либо так, либо — отправить его на Камчатку и забыть навсегда. — Но ты его не отправишь. — Не отправлю, — глухо признал Коля. — Потому что дурак. Потому что… — Он замялся, не договорил. — Потому что любишь, — закончил за него Костя спокойно. — Не надо оправдываться, Коля. Я понимаю. Давай по делу. Что надумал? — Личный помощник. — Хороший вариант. — Хороший? — с сомнением переспросил Коля. — А мне кажется, шито белыми нитками. Двадцать лет без помощника справлялся и вдруг… что? Устал? Стал слишком важной шишкой? Заместитель у меня, опять же, есть — зачем ещё дублирующая должность? — Устал, — негромко, но твердо повторил Костя. — Именно что устал. Слушай, вот на войне было дело… Попросили меня однажды разобраться, почему один военачальник — хороший, вроде, мужик, толковый, — такие низкие показатели по своей части фронта даёт. Я поехал. И увидел человека, который взвалил на себя всё: свои обязанности, чужие, и ещё какие-то дополнительные, знаешь, вроде канцелярии. Так, неудивительно, что он не справлялся. Я бы тоже не справился, если бы за всех заместителей и своего адъютанта заодно их работу делал. Важно понимать, что ты не сверхчеловек. Надо уметь делегировать обязанности. Так и тебе: нужно найти человека, который подхватит хотя бы мелкую, нудную, ежедневную рутину. Связь, бумаги, хозяйственные мелочи. Не ещё один заместитель, а именно помощник. Чтобы ты мог сосредоточиться на главном. Это не дублирующая должность. Это — разгрузка командующего. Понял? Не только же снег он у тебя чистить умеет… — Да он вообще… талантливый, — пробормотал Коля, судя по голосу, краснея. И, сделав паузу, сказал: — Адъютант, значит? С хозяином надо согласовать. Он не любит, когда я без него что-то решаю. — Считай, согласовал уже, — сказал Костя и хлопнул его по плечу. — Оставь это мне. Иди, пиши должностную инструкцию. — Ну ты… крёстная фея, ëлы-палы, — фыркнул Коля и по-дружески пихнул его в бок локтем. — Спасибо, товарищ маршал. — На здоровье, товарищ генерал. В сторожку, главное, не ходите больше. — Не будем. *** На следующий день Власик вызвал Горбунова к себе — в свой старый, любимый кабинет, в котором провёл если не большую часть жизни, то самую значимую её часть уж точно. Паша вошёл, чётко отстучав каблуками: форма с иголочки, взгляд ясный, на лице — ни тени того развратного мальчишки из сторожки. — Товарищ генерал, младший лейтенант Горбунов по вашему приказанию прибыл. — Вольно, — Коля указал на стул. — Садись. Разговор есть. Паша сел, выжидающе глядя. Власик помолчал, собираясь с мыслями. Он знал, что назначение будет воспринято Пашей вполне однозначно: он теперь имеет полное право находиться поблизости. А значит, Власик признает за Пашей это право. Причина же — разумеется, в Пашином понимании, — могла быть только одна: они теперь вместе. Вдвоём. Они пара. А Власик изо всех сил хотел сообщить эту новость так, чтобы не насыпать на неё сверху волшебного флëра романтики. Что не только ради их отношений он шёл на такой шаг. А ещё и потому, что действительно задолбался тянуть лямку в одиночку. Просто раньше не было рядом человека, который подходил бы на роль напарника, а не очередного зама. — Слушай сюда, — начал он жёстко, отрывисто, как приказ. — С этого дня ты назначаешься моим личным помощником. Официально. С соответствующими документами и допуском. Паша моргнул. На секунду его выправка дала трещину — он явно не ожидал такого поворота. — Личным помощником? — переспросил он. — То есть… — То есть, — перебил Коля, — работы у тебя теперь станет в три раза больше. И если раньше ты мог самовольно оставить пост и поехать за мной в Москву, то теперь тебе придëтся таскаться за мной по пятам и выполнять всё, что я скажу. Усëк? Вышло грубее, чем Коля планировал, но Пашу это ничуть не смутило. Он вскинул на него свой ясный взгляд, в котором уже плясали чëртики. — Обещаете? — шепотом спросил он. — Насчёт всего? Власик закатил глаза. Ну, он попытался. — Обещаю. Проваливай. — Слушаюсь, товарищ генерал! — Паша встал, с серьезной миной взял под козырёк. — Есть проваливать. И шепотом, не опуская руки, прибавил: — А вечером встретимся?.. — И вечером… И ночью, — многообещающе взглянул на него Коля. — Ты ещё не понял, во что ты встрял. — Разрешите не согласиться, — возразил Паша. — Понял ещё раньше вашего. — Ну, всё. Кон… заканчивай представление, — махнул на него рукой Власик, у которого весь суровый настрой развеялся окончательно. — Мне ещё инструкцию твою писать. И с этим он уткнулся в бумаги, которых и правда было очень много, намекая, что разговор окончен. Паша, на всякий случай посмотрев за спину и убедившись, что дверь закрыта, быстро перегнулся через стол и поцеловал Колю в щёку. — Спасибо, — шепнул он не поднимающему головы Власику. — До вечера.

Вечер того же дня. Ближняя дача, кабинет Власика

Николай сидел за столом, уставившись в бумаги, но уже час не переворачивал ни одного листа. Мысли разбегались, как тараканы, и все они были о Паше. О том, как тот вскинул брови, услышав про назначение. О том, как поцеловал в щёку — быстро, украдкой, но так, что у Коли до сих пор горела кожа. «Дурак, — думал он о себе. — В твои годы — и как мальчишка». В дверь постучали — условным стуком: два коротких, один длинный. Свой. — Войдите, — сказал Коля, откладывая ручку. Паша вошёл неслышно, без служебной чеканной походки. Форму уже сменил на простую гимнастёрку без погон, волосы влажные — видно, мылся после дежурства. И пахло от него мылом, чистотой и чем-то ещё, от чего у Коли заныло под ложечкой. — Закрой дверь, — велел Коля. — На замок. Паша послушался. Щелчок замка прозвучал в тишине громко, окончательно. В комнате — старом кабинете, где Власик принимал доклады и подписывал приказы, — теперь были только они. — Иди сюда, — Коля отодвинулся от стола, развернулся к нему в кресле. Паша подошёл. Остановился в шаге, глядя сверху вниз. Глаза его — ясные, голубые, с чёртиками — улыбались. Но не насмешливо, а радостно, по-детски счастливо. — Товарищ генерал, — сказал он тихо, — вы хотели меня видеть? — Хотел, — Коля взял его за ремень, потянул на себя. Паша не сопротивлялся — шагнул вперёд, оказался между его разведённых коленей. — Раздевайся. — Здесь? — Паша оглянулся на стол, на бумаги, на портрет Сталина на стене. — Здесь, — подтвердил Коля. — Теперь ты мой личный помощник. А личный помощник должен быть готов выполнять любые приказы. — Любые? — Паша уже расстёгивал гимнастёрку — пуговица за пуговицей, не торопясь. — Любые, — Коля следил за его пальцами. — Ты же хотел быть со мной повсюду? — Хотел, — Паша стянул гимнастёрку, бросил на стул. Остался в майке — тонкой, белой, сквозь которую просвечивала бледная кожа, ключицы, тёмные соски. — И выполнять всё, что я скажу? — Всё, — Паша шагнул ближе, оказался вплотную. Коля чувствовал жар его тела даже через одежду. — Ну вот, — Коля провёл рукой по его бедру, сжал, притягивая ещё ближе. — Мечты сбываются. Паша рассмеялся — тихо, счастливо — и наклонился поцеловать его. Коля перехватил инициативу: схватил за затылок, вцепился в ещё влажные волосы, углубил поцелуй. Жадно, по-медвежьи, сминая губы, вбирая в себя каждый Пашин выдох. — Коля… — выдохнул Паша в его рот. — Коля, я так ждал… — Знаю, — Коля уже расстёгивал его ремень, ширинку, стаскивал галифе вместе с бельём. — Я тоже. Паша помог — извернулся, стянул с себя всё, что оставалось, и остался перед Колей голый, горячий, уже возбуждённый. Коля смотрел на него — на узкие бёдра, на твёрдый член, на выступающие рёбра, которые так и не скрылись даже после нескольких лет сытой жизни. — Садись, — велел он, кивнув на письменный стол. — Здесь? — Паша удивлённо моргнул. — Тут документы… — К чёрту документы. — Коля поднялся, подхватил Пашу под зад, заставил запрыгнуть на край стола. Паспорта, приказы, бланки — всё слетело на пол. — Сегодня ты — главный документ. Паша в восхищении замер, потому что Коля навис над ним, тяжёлый, горячий, пахнущий табаком и потом. Стянул с себя гимнастёрку, майку, остался в одних галифе, расстёгнутых, спущенных, открывающих твёрдую, напряжённую плоть. — Вазелин есть? — спросил он, уже зная ответ. — В кармане брюк, — выдохнул Паша. — Всегда ношу с собой. На всякий случай. — Умный мальчик, — Коля потянулся к брошенной одежде, нашарил тюбик. — Сам? — Сам, — Паша взял у него тюбик, выдавил на пальцы. Приподнялся на локтях, потянулся между ног, готовя себя — быстро, нетерпеливо, почти машинально. Коля смотрел, не отрываясь, на эти пальцы, на то, как они скользят, как Паша закусывает губу, как его член дёргается от каждого прикосновения. — Хватит, — сказал Коля, когда терпеть уже не было сил. Отобрал тюбик, намазал себя в пару движений — и навис сверху, вжимая Пашу в стол. — Готов? — Готов, — выдохнул Паша. — Давно. Коля вошёл — одним движением, на всю глубину. Паша вскрикнул — не от боли, от резкости, от того, что Коля не стал церемониться. И тут же застонал, обхватывая ногами его бёдра, притягивая ближе, глубже. — Вот так, — прохрипел Коля, замирая на секунду, давая обоим привыкнуть. — Вот так. Смотри на меня. Паша смотрел — мутными, счастливыми глазами. Губы приоткрыты, щёки горят, волосы растрепаны. Красивый. Безумно красивый. — Двигайся, — попросил он. — Пожалуйста. Коля начал двигаться. Быстро, жёстко, не размениваясь на нежности — спеша получить разрядку, вернуть ясность ума. Сейчас нужно было именно так, с животным, первобытным инстинктом — когда слова уже не нужны, когда есть только тела, только ритм, только этот бешеный, сбивчивый танец на краю стола. Паша стонал — громко, не сдерживаясь. Коля зажимал ему рот ладонью, чувствуя, как горячие губы целуют его пальцы, как язык скользит между ними. — Тише, — прошептал он. — Услышат. — Не могу, — выдохнул Паша. — Коля, я не могу… — Можешь, — Коля ускорился, забиваясь в него глубже, под корень. Паша выгибался навстречу, вцепившись ногтями ему в спину, оставляя красные полосы. Коля почувствовал, как нарастает внутри — тугая, неудержимая волна. Дыхание сбилось, мышцы свело, мир сузился до размеров этого стола, этого тела под ним, этого запаха. Он кончил первым — с глухим, сдавленным рыком, замирая внутри, чувствуя, как пульсирует горячая волна. Паша обхватил его ногами сильнее, прижимая к себе, не давая выйти. — Не спеши, — прошептал он. — Побудь так. Коля замер, тяжело дыша, уткнувшись лицом в Пашину шею. Потом, когда судороги прошли, медленно выпрямился, но не вышел. Паша тут же притянул его руку к своему члену — всё ещё твёрдому, напряжённому, с прозрачной каплей на головке. — Помоги, — попросил он. — Пожалуйста. Коля обхватил его ладонью — грубой, мозолистой. Двинул вверх-вниз, как передëрнул затвор — ровно, ритмично, как умел. Паша зажмурился, выгнулся, вцепившись пальцами в край стола. — Быстрее, — попросил он. — Коля, быстрее… — Не торопись, — ответил Коля, но ускорился, из-под полуприкрытых век наблюдая, как Пашу трясёт от его манипуляций. Паша кончил в его кулак через минуту — тихо, со всхлипом, со спазмом, который Коля ощутил внутри него. Минуту они ещё не двигались, соединённые, взопревшие, липкие, после чего Власик отстранился, привычно достал платок и вытер обоих. — Все платки на тебя извëл, — не всерьёз пожаловался Коля, протягивая Паше руку и помогая встать. — Поручи мне в город съездить, я тебе ещё куплю, — промурлыкал Паша, скользя по нему осоловелым взглядом. — Освоился уже, — хмыкнул Коля, звякая ремнëм, возвращая себе генеральский вид. — Пострел. — Просто я теперь на своëм месте, — заявил Паша, глядя ему прямо в глаза и улыбаясь. Сердце у Коли ëкнуло. Он уже знал, к чему Паша клонит, но всё равно переспросил — так захотелось это услышать. — И что же это за место такое? — Рядом с тобой. Паша легонько качнулся вперёд, невесомо касаясь губами его губ. Случайное статическое электричество высекло между ними искру, и оба вздрогнули, рассмеялись. — Ну тебя. Током бьëшься, — фыркнул Коля, потирая губу. — Завтра с утра сразу ко мне. Я тебе список напишу, чего купить надо. — Хорошо. — Паша расправил гимнастерку, осмотрел себя напоследок. — Разрешите идти, товарищ генерал? Власик не без труда напустил на себя суровый вид. — Куда это ты собрался? А бардак убирать кто будет? Он кивнул на пол, где кучей валялись сброшенные со стола документы. — Так, а… — растерялся было Паша, а потом неожиданно усмехнулся. — Есть убирать бардак! Он козырнул и наклонился. Коля осознал свою ошибку слишком поздно, когда его взгляд уже был прикован к ладной Пашиной заднице… — Твою дивизию.

26 июня 1953 года. Ближняя дача, утро отъезда.

На даче царила та особая, предотъездная кутерьма, которая бывает только в домах, где долго жил тяжелобольной, и вот наконец наступило время возвращаться к нормальной жизни. Коля руководил сбором вещей и погрузкой в машины, энергично расхаживая по коридорам и порыкивая на подчинённых. Паша, как личный помощник, был при нём — подать, принести, проверить, доложить. — Паша, это туда! В машину, — крикнул Коля, указывая на коробку с медицинскими документами, которую молодой лейтенант по ошибке потащил обратно в дом. Паша развернулся на каблуках, заулыбался — виновато, но не раскаиваясь. — Есть туда! — И вот это — тоже туда, — Коля сунул ему в руки ещё одну коробку, с книгами. — А это — не туда! — перехватил у него котомку с личными вещами Сталина, которые следовало везти отдельно. — Так куда? — невинно поинтересовался Паша. — Я сказал — туда! — рявкнул Коля, но беззлобно. — И вообще, ну какой из тебя личный помощник? Только путаешься под ногами. Паша сделал серьёзное лицо, отдал честь и исчез с коробками в нужном направлении. Коля проводил его взглядом — и поймал на себе усмешку Константина, который стоял в дверях спальни хозяина и наблюдал за этой сценой. — Рабочий процесс, — буркнул Власик, делая непроницаемое лицо, и тоже пошёл куда-то. По делам.

Тот же день. Валдай, вечер

Поздно вечером, уже на Валдае, когда все вещи были разобраны, а первостепенные задачи выполнены, Коля сидел на пне у берега озера в стремительно сгущающихся сумерках и задумчиво мял в пальцах папиросу. Позади раздались тихие осторожные шаги. — Я с коробками закончил. — Паша остановился рядом, докладывая без служебной нотки — просто по факту. — Печь в главном коттедже проверил, дрова сухие принёс… Но они не должны пригодиться, по радио обещали жару. В ванной у них кран сломался. Сейчас уже поздно, я завтра с утра или сам займусь, или слесаря какого найду. Воды натаскал, правда, не всю сам. Константин Константинович помогал… Паша замолчал, потому что никакой реакции на свой доклад не дождался: ни критики, ни даже нейтрального «угу». — Коля, что-то случилось? Власик отмер, пошевелился, засунул помятую папиросу обратно в пачку. — Да так… Ничего, на что бы я мог повлиять. Паша уселся у его ног прямо на прохладную землю. — Расскажи, — попросил он. Коля долго молчал, глядя на тёмные воды Валдая. — Абакумов звонил. Сказал, что всё готово для вынесения приговора. Паша замер. Во всю историю с Берией он посвящён не был, но того, что он знал — и понимал — было достаточно, чтобы начать волноваться. — И? — Пятнашка с конфискацией. Пришёл черёд Паши молчать, задумчиво вглядываясь в лицо своего партнёра. — Это плохо? — тихо спросил он наконец. — Это… — Власик тяжело вздохнул, разминая ладонями уставшее лицо. — Я не знаю, что это. Милосердие ли, глупость? Старческий маразм? Но будь я на его месте… Я бы не задумываясь — к стенке. Сколько нервов Берия всем нам вымотал, сколько боли принëс!.. Да я бы его!.. Власик взмахнул рукой и сжал кулак с такой силой, что даже в сумерках стало видно как побелели костяшки. — А Константин Константинович что сказал? — Ничего, в том-то и дело, — выдохнул Коля и будто сдулся на этом. — Промолчал. Принял его решение, даже глазом не моргнул. Снова воцарилось молчание. Слышно было, как в пруду разгорался лягушачий хор, как далеко в лесу ухала сова, как стрекотали вокруг цикады. Навязчивые, оголодавшие после дневной жары комары уже летели к ним со всех сторон, целясь в лицо и руки. Прихлопнув на себе парочку кровопийц, Коля тяжело поднялся. — Пошли в дом, а то сожрут. — Коля… — Паша нагнал его через несколько шагов и припечатал своей наивной, чуть детской, но оттого не менее серьёзной проницательностью: — Они ведь вместе, да? Ну то есть… ты мне никогда не говорил прямо, а я не спрашивал… Но просто по ним видно, что они вместе. Власик молчал, глядя на него вполоборота. А что тут скажешь? Только молчать и остаётся, как на поминках. — В общем… — Паша замялся, рассматривая свои ботинки, — я к тому, что если Константин принял его решение, то нам и подавно нечего возражать. — Да, нам нечего, — согласился Коля. — Поэтому я сижу со своим личным мнением здесь, на пне в компании комаров, вместо того, чтобы высказать его в лицо им обоим, — он кивнул на главный коттедж. — Не моё собачье дело, как говорится. Паша коротко кивнул, шагнул ближе и неожиданно притянул его, неповоротливого и упрямого, сопящего носом как большой обиженный ребенок, в объятия. — Иди сюда. Не переживай. Всё будет хорошо. — Ты откуда знаешь? — недружелюбно проворчал Власик, впрочем, позволяя гладить себя по жёстким плечам, по спине. — Оттуда, что у тебя есть я. А у хозяина — Константин Константинович. И мы достаточно далеко от остального мира, чтобы нам было плевать на то, что там происходит. Коля чуть отстранился, посмотрел ему в глаза. — Дурак ты, Паш, — вынес он вердикт. — Молодой совсем. Ничего ты не понимаешь… Я так тебе завидую, ты бы знал. — Ну, дурак, — легко согласился Паша. — А завидовать не надо. Зависть это плохо. Пойдём, я тебе чаю сделаю. Он приобнял Власика и повёл в сторону его генеральского коттеджа. Их чёрные силуэты едва виднелись на фоне антрацитового неба и зловещего частокола деревьев вокруг озера. — Не хочу чая. — Ну, что хочешь сделаю. И не только в постели. Я же твой помощник. — Адъютант, — с сарказмом поправил Власик и взъерошил ему волосы. — Люблю тебя. — Я знаю, Коль. Я тебя тоже.