На заднем дворе

Они просыпаются от того, что кто-то ломится в дверь. Глухие удары — кулаком или ногой, хрен разберёшь. Лёха рывком садится на диване, Сашка рядом вздрагивает, ещё не понимая, где он. В комнате серый рассвет, всё выглядит так, будто снимали фильм на камеру телефона без вспышки. — Лёха, открой, сука! — голос с той стороны пьяный и злой. Отец Лёхи. Вернулся раньше. Лёха молчит. Сжимает Сашкино плечо — быстро, сигнал «не двигайся». Сашка и не собирается. Он замирает, глядя на дверь в прихожую, и Лёха видит, как щелкает что-то у него в голове. Обратный отсчет до привычного сценария. Сейчас начнется. — С бабой своей там? — отец уже не стучит, долбит ногой в нижнюю часть двери. — Открой, я сказал! — Не открою, — говорит Лёха тихо. Сашка смотрит на него, как на идиота. Дверь ходит ходуном. Петли скрипят. Лёха встаёт, натягивает штаны, идёт в коридор. Сашка хочет схватить его за руку, но промахивается — пальцы скользят по чужому локтю. Он остаётся на диване. Слушает. — Чего тебе? — голос Лёхи спокойный. Слишком. — Домой пришёл, понял? Моя хата. А ты тут с кем-то... — Ни с кем. Один. — Врёшь. Видели, как ты с этим шкетом шёл. Пауза. Лёха не оправдывается. Сашка слышит, как отец переминается с ноги на ногу, как звякает ключами — ищет, чем бы ещё ударить. Но вместо удара — всхлип. Пьяный, уродливый. Мужик под пятьдесят плачет в прихожей. — Мать ушла, — выдыхает он. — Совсем. Записку оставила. «Не звони». Лёха не двигается. Сашке с дивана видно кусок коридора: голова Лёхи, его напряжённая шея. Он стоит как вкопанный. — И чё мне теперь? — отец уже не орёт, но от этого не легче. Голос становится липким, жалостливым. — Ты ж у меня один. Хоть ты не уходи. — Я никуда не уходил, — отвечает Лёха. — Ты сам нас выгнал. — Неправда. — Правда. В декабре. Сказал, чтоб мы с матерью катились. Отец молчит. Потом делает шаг — тяжёлый, пьяный. Лёха отступает. Сашка вскакивает с дивана. Не помня себя, вылетает в коридор, встаёт между ними. На полметра ниже ростом, тощий, в одной футболке, но встаёт. Глаза горят так, будто это он сейчас ударит. — Руками не трогай, — говорит Сашка отцу Лёхи. Тихо. Чётко. — А ты вообще кто? — мужик щурится, пытаясь сфокусироваться. — Друг. — Таких друзей... — Завали, — обрывает Лёха. Он отодвигает Сашку в сторону — не грубо, но твёрдо. — Пап, иди спать. Проспишься — поговорим. Странно. Минуту назад Лёха готов был стоять насмерть, а теперь голос мягкий, почти уговаривающий. Отец колеблется. Смотрит на сына, потом на Сашку, потом снова на сына. Разворачивается и идёт в спальню, шаркая тапками. Дверь за ним закрывается не до конца. Лёха выдыхает. Прислоняется лбом к стене. — Бля, — говорит он в обои. Сашка не знает, что делать. Стоит рядом. Молчит. Потом всё-таки трогает — ладонью по лопаткам, коротко, жёстко. Лёха не отстраняется. Через минуту они возвращаются в комнату, но не ложатся. Сашка садится на пол, прислонившись к дивану, Лёха сползает рядом. Плечо к плечу. Голова к голове. — Твой отец хотя бы бьёт, — говорит Лёха. — А мой плачет. Хуже. — Не сравнивай. — Почему? — Потому что хуёво всем. И сравнивать — это как меряться, у кого рак больше. Лёха усмехается. Достаёт из кармана джинсов смятую пачку — там две сигареты. Одну даёт Сашке, вторую берёт себе. Курят прямо в комнате, не открывая окна. Дым стелется низко, смешиваясь с запахом перегара из коридора. — Уйдём, — говорит Сашка. Не спрашивает. — Куда? — К кому-нибудь. К Пашке. К тётке твоей. К чёрту. Лишь бы не здесь. Лёха трёт лицо ладонями. Долго. Потом смотрит на Сашку — так, будто видит впервые. Или прощается. — Если уйдём, — говорит он медленно, — то не вернёмся. Понимаешь? Я не про сегодня. Я вообще. — Понимаю. — И денег нет. И школы. И вообще ничего. — Я понял, Лёха. Лёха докуривает, тушит о подошву кроссовка. Кладёт окурок в карман — привычка с прошлого лета, когда отец находил бычки и устраивал скандал. Сашка смотрит на это движение и вдруг резко, как будто его током ударило, придвигается ближе. Целует. Не в губы — в уголок рта, жёстко, с прикусом. Лёха вздрагивает, но не отталкивает. — Ты ненормальный, — выдыхает Лёха. — Я знаю. Они сидят так ещё с полчаса. На полу, в прокуренной комнате, пока за стеной храпит отец. Когда солнце поднимается выше и начинает светить прямо в разбитое окно, Сашка встаёт первым. Протягивает руку. Лёха берёт её — без нежности, просто как опору. Они собираются молча. Рюкзак, зарядка, пачка сигарет, старая толстовка. Лёха пишет записку отцу — три слова. Сашка не смотрит, что там. У выхода Лёха замирает на секунду, потом снимает цепочку с двери — ту самую, что проверял вчера — и бросает на пол. Закрывают дверь без щелчка. На улице уже жарко. 2017 год, конец июля, утро воскресенья. Двор пустой, только где-то орёт магнитола, и пахнет шашлыками. Они идут к остановке — Сашка впереди, Лёха чуть сзади. Не держатся за руки. Никто не должен знать. — На остановке решим, куда, — бросает Сашка через плечо. — Решим, — соглашается Лёха. Автобус ещё не пришёл. Они садятся на лавочку с облезлой краской, закуривают последние сигареты. Сашка смотрит на дорогу. Лёха смотрит на Сашку. И никто из них не знает, что через три года они будут жить в другой области, в съёмной однушке, и Лёха будет работать на стройке, а Сашка — грузить товар на складе. И что по ночам, когда никто не видит, Лёха будет перебирать Сашкины шрамы пальцами, как чётки, и шептать: «Помнишь то лето?» Но это будет потом. А сейчас — автобус подъезжает к остановке. Двери открываются с шипением. И Сашка заходит первым, даже не обернувшись. Зная, что Лёха пойдёт за ним. Всегда пойдёт.