На заднем дворе

Они едут в автобусе почти час. Сашка у окна, Лёха у прохода. Между ними рюкзак с шортом в проводе и пачка «Парламента», которую уже некуда стряхивать. За окном пейзаж меняется с панельных девятиэтажек на частный сектор с гаражами, потом на трассу и снова на панельки. Другой район. Чужой. — У Пашки родители на даче, — говорит Сашка, не глядя на Лёху. — До понедельника. — И ты думаешь, он нас пустит? — Должен. Они выходят на кольце. Район Сашкин — он здесь вырос, знает каждую трещину в асфальте. Но сейчас даже не смотрит по сторонам. Идёт быстро, почти бегом. Лёха едва поспевает — у него ноги короче и похмелье тяжелее. Пашкин дом — хрущёвка на первом этаже, окна выходят на помойку. Сашка долбит в дверь так, что стена дрожит. — Открывай, свои! За дверью возня. Потом щелчок замка, и на пороге появляется Пашка — заспанный, в одних трусах, с чёлкой, залипшей на лоб. Щурится на солнце. — Твою мать, Сашок, ты охренел? Восемь утра. — Пусти. — У тебя свой дом есть. — Нету, — Сашка заходит, не дожидаясь приглашения. Лёха плетётся за ним, кивает Пашке. Пашка смотрит на них обоих, на рюкзак, на Сашкину шею с фиолетовым следом. Понимает всё, но ничего не спрашивает. — На кухне хлеб и колбаса, — говорит он, закрывая дверь. — Сигареты в тумбочке. Только не сожгите хату. И уходит досыпать. Кухня маленькая, линолеум в пятнах, на стене календарь за 2016-й. Сашка открывает холодильник, достаёт пачку докторской, ломает хлеб руками. Лёха смотрит на него, прислонившись к плите. В голове шумит. — Ты как? — спрашивает Лёха. — Нормально. — Не выглядит. — А как оно выглядит, нормально? — Сашка откусывает хлеб, жуёт не жуя. Проглатывает комом. — Покажи мне, блядь, человека, у которого всё нормально. Я посмотрю. Лёха молчит. Сашка прав. В 2017 у всех всё через жопу. Родители разводятся или пьют, денег нет, будущего нет, а единственное, что есть — это друг на другом помешаться до состояния, когда уже не понимаешь, то ли любишь, то ли хочешь убить. — Я позвоню тётке, — говорит Лёха. — Она в соседнем городе. Может, пустит на пару недель. — Звони. Лёха выходит в коридор. Сашка остаётся на кухне. Смотрит в окно на мусорные баки, на серое небо, на ворону, которая клюёт что-то в пакете. Всё какое-то дерьмовое. Всё. Кроме Лёхи. Но Лёха — это тоже дерьмово, потому что когда он рядом, хочется одновременно прижать к себе и выцарапать себе глаза, чтобы не видеть, как он страдает. Через пять минут Лёха возвращается. Лицо непроницаемое. — Тётка сказала «приезжайте». Но предупредила — места мало. И чтоб не курили в комнате. — Скажи ей, что мы ангелы, — Сашка усмехается. Криво, одной стороной рта. — Я сказал. Она не поверила. — Умная женщина. Они доедают колбасу молча. Пашка не выходит — может, спит, может, делает вид, что их нет. Сашка моет тарелки, хотя Лёха не просил. Просто ему нужно занять руки. Вода холодная, пальцы краснеют. Лёха подходит сзади, встаёт вплотную. Не обнимает — просто стоит, дышит в затылок. — Отвали, — говорит Сашка без злости. — Не хочу. — Я мокрый. — Похуй. Сашка выключает воду. Поворачивается. Лёха не отходит, и теперь они стоят лицом к лицу — так близко, что слышно чужое дыхание с табачным привкусом. Сашка смотрит на Лёхины губы. Тот смотрит в ответ. — Не здесь, — говорит Лёха тихо. — А где? — Найдём. Они собираются за десять минут. Пашка даже не просыпается, только бормочет что-то в подушку. Лёха оставляет на тумбочке сотку — последние деньги — за хлеб с колбасой. Сашка дёргает его за рукав: «Ты чё, дурак?». Лёха не отвечает. На улице снова жара. Они ловят маршрутку до вокзала. Ехать в соседний город — два часа на электричке. Сашка всю дорогу молчит, сжимая в кармане последнюю сигарету. Лёха дремлет, положив голову на Сашкино плечо. Спящий он выглядит младше. И уязвимее. Сашке хочется его разбудить и сказать что-то важное, но он не знает, что именно. И боится, что если скажет — Лёха исчезнет. На вокзале берут билеты в кассе. Контролёр с усами смотрит на них подозрительно, но пробивает. Электричка почти пустая — только бабки с рассадой и какой-то мужик, который пьёт пиво и смотрит в пол. Они забиваются в самый конец вагона, садятся на рюкзак и ждут. — Доедем — и всё, — говорит Лёха. — Начнём сначала. — Не бывает сначала, — отвечает Сашка. — А мы сделаем вид, что бывает. Электричка трогается. За окном плывут столбы, провода, дачи, лес. Сашка достаёт сигарету, но не закуривает — просто держит в пальцах, вертит. Лёха смотрит на его руки. На длинные пальцы, грязные ногти, синий след на запястье — вчерашний, от сжатия. — Саш, — говорит Лёха. — М? — Ты мне нравишься. Сашка замирает. Не поворачивается. Смотрит в окно, но ничего не видит. — Знаю, — наконец выдавливает он. — И что? — Ничего. Просто чтоб ты знал. Лёха отворачивается к окну. Сашка смотрит на его профиль — острый нос, обветренные губы, кадык. И вдруг резко, как в прошлый раз, тянется и целует — в губы, коротко, грубо, почти больно. Лёха отвечает. Не нежно — твёрдо, с напором, как дерутся. Их зубы сталкиваются, Сашка хватает Лёху за волосы на затылке, тянет так, что тот стонет в поцелуй. Через секунду они отлипают друг от друга. Тяжело дышат. — Вот так, — говорит Сашка хрипло. — Чтоб ты знал. Лёха трогает губу — разбита в двух местах. Смотрит на кровь на пальцах. Улыбается. Первый раз за два дня. — Идиот. — Сам такой. Они сидят в электричке, сцепленные руками — грубо, костяшки в костяшки. За окном бесконечный лес. Впереди — чужой город, тёткина однушка, недопитая бутылка и неизвестность. Но сейчас это не важно. Сейчас есть только этот вагон, запах пыли и табака, и то, как Лёха сжимает его пальцы — до хруста. Будто боится отпустить. Будто знает, что если отпустит — Сашка исчезнет. А Сашка правда исчез бы. Но не сегодня.