На заднем дворе

Тётка встречает их на пороге. Женщина лет сорока, в халате, с лицом, которое видело слишком много. Смотрит на Лёху, потом на Сашку. Замечает всё — разбитую губу, чужой рюкзак, то, как один стоит чуть позади другого. Но молчит. Только вздыхает. — Проходите. Только уговор — никаких драк, никаких разборок. И не курите в квартире. — Спасибо, тёть Наташ, — Лёха старается звучать вежливо. Получается неуклюже. — Спасибо, — эхом отзывается Сашка. Тётка смотрит на него секунду лишнюю. — Ты, наверное, тот самый Саша. Лёха про тебя рассказывал. Сашка бросает быстрый взгляд на Лёху. Тот отводит глаза. Не рассказывал он ничего. Ну, почти ничего. Квартира маленькая — две комнаты, закуток вместо кухни, ванная, где нельзя повернуться. Тётка укладывает их в зале на раскладушку. Настоящую, советскую, с панцирной сеткой, которая проседает под весом. Сашка садится на край, пружины скрипят. — Спать будете тут, — тётка кивает на раскладушку. — Лёнчик, ты помнишь, где полотенца. В холодильнике суп, грейте сами. Я на работу в шесть утра, так что не шуметь. Она уходит в свою комнату, закрывает дверь. Остаются только они, раскладушка и низкий потолок с жёлтым абажуром. — У тебя крутая тётя, — говорит Сашка. — Она единственная, кто не послал. Лёха достаёт из рюкзака плед — старый, в катышках, пахнет дымом и стиральным порошком. Расстилает на раскладушке. Сашка смотрит на его руки, на то, как он расправляет складки. Аккуратно. Будто это важно. — Ложись, — командует Лёха. — Сам ложись. — Сашка. — Ладно, блядь. Они ложатся рядом. На раскладушке вдвоём тесно — приходится жаться друг к другу, дышать в плечо, чувствовать чужое тепло. Сначала лежат спиной друг к другу. Потом Сашка переворачивается, утыкается лбом в Лёхину лопатку. — Страшно? — спрашивает он шёпотом. — Нет, — врёт Лёха. — Мне страшно. Лёха молчит. Потом поворачивается, кладёт руку на Сашкину талию — не обнимая, просто держа. Жёстко. В темноте Сашка видит только его силуэт, но знает, что глаза открыты. Лёха никогда не спит первым. — Если тётка выгонит, — говорит Сашка, — пойдём на вокзал. Там тепло. — Не выгонит. — Откуда знаешь? — Потому что она меня любит. Дурацкая причина, да? Сашка усмехается в темноту. Потом замолкает. Трогает пальцами Лёхину руку — ту, что лежит на его талии. Проводит по костяшкам, по шраму между пальцев (разбил стеклом два года назад, орал от боли, но не плакал). Лёха замирает. — Не надо, — шепчет он. — Чего не надо? — Не ласкай. Ты так... будто прощаешься. Сашка убирает руку. Сжимает в кулак, прячет под подушку. Лёха прав. Он всегда прав, когда дело касается Сашкиных чувств. Потому что Сашка не умеет иначе — либо грубо, либо с таким надрывом, что страшно. — Спокойной ночи, — говорит Лёха в его макушку. — Угу. Они засыпают под скрип пружин и далёкие гудки товарняков. Тётка в соседней комнате выключает свет. Город за окном мигает редкими окнами — кому-то тоже не спится в этом июле 2017-го. Утром Сашка просыпается первым. Лёха всё ещё спит — разметался, занял три четверти раскладушки, дышит открытым ртом. Сашка смотрит на него минуту, другую. Потом осторожно, стараясь не разбудить, поправляет сползший плед. Лёха что-то бормочет во сне, хмурится и вдруг хватает Сашку за руку. Сильно. Не отпускает. Сашка замирает. Лёха не просыпается — это рефлекс. Тело помнит, что рядом кто-то есть, и боится потерять даже во сне. — Дурак, — шепчет Сашка. Голос ломается. Он не выдёргивает руку. Сидит на краю раскладушки, пока Лёха не начинает шевелиться сам. Солнце лезет в окно, пыльные лучи падают на пол, и где-то на кухне тётка греет чайник. Обычное утро. Но Сашка чувствует, что это утро — первая страница чего-то нового. Он не знает, чего именно. Книги, в которой нет счастливого конца. Просто есть следующая глава. Они её напишут сами. Криво, на обрывках, с ошибками. Но вместе. Лёха открывает глаза. Смотрит на Сашку спросонья мутно, потом — ясно. — Ты чего не спишь? — Смотрел на тебя. — Креп. — Знаю. Лёха садится, трёт лицо. Замечает, что держит Сашку за руку. Не отпускает. Сжимает на секунду сильнее, потом разжимает пальцы. — Пойдём завтракать, — говорит он, вставая. Сашка остаётся сидеть. Смотрит на свою руку — на красные следы от Лёхиных пальцев. Улыбается. Такая же улыбка была у него в шесть лет, когда он первый раз съехал с горки и не разбился. На кухне тётка молча ставит перед ними тарелки с гречкой и котлетами. Накладывает добавку, не спрашивая. Сашка ест и чувствует, как внутри отпускает. Не до конца — натяжение остаётся, как струна, которую чуть ослабили, но не сняли. Но это уже что-то. После завтрака они выходят на балкон. Тёткин балкон — узкая полоска бетона, с которой видно чужие крыши и кусок железной дороги. Сашка достаёт последнюю сигарету. Лёха щёлкает зажигалкой. Пламя дрожит на ветру, но в этот раз он прикрывает ладонью. — У нас нет ничего, — говорит Сашка, затягиваясь. — Вообще. — А у кого есть? — У Пашки есть. У него родители не бьют. — Пашка вчера трусах открывал, — Лёха усмехается. — У него тоже всё пиздец. Просто другой. Сашка отдаёт сигарету. Лёха забирает. Они снова курят на двоих, и это уже становится ритуалом. Молчат. Смотрят на поезда, которые идут мимо — туда, где никого из них не ждут. — Слушай, — Лёха тушит бычок о перила, прячет в карман. — А если у нас получится? — Что именно? — Ну... жить. Не сдохнуть. Не стать как наши старики. Сашка долго не отвечает. Смотрит на рельсы. Считает вагоны. — Тогда я, наверное, поверю в бога, — наконец говорит он. — Серьёзно? — Нет. Но задумаюсь. Лёха смеётся — коротко, по-собачьи, с хрипом. Сашка смотрит на него и понимает, что готов слушать этот смех вечно. Даже если вечность — это ближайшие полгода. — Пойдём, — говорит Лёха, толкая его в плечо. — Тётя Наташа сметану достала. Блинчики будет жарить. — Твоя тётя — лучшая женщина на земле. — Не спорю. Они заходят в квартиру. Балконная дверь закрывается, отрезая шум поездов. На кухне уже шипит тесто на сковородке, и тётка напевает что-то из девяностых — про любовь, которая не умерла. Сашка садится на табурет, Лёха рядом. Коленями касаются. Сегодня они никуда не уйдут. И завтра, наверное, тоже. А потом будет видно.