На заднем дворе

Дни тянутся как жвачка на подошве. Тёткина однушка, балкон с видом на рельсы, раскладушка, которая скрипит даже когда на неё просто смотришь. Сашка привыкает. К тому, что Лёха дышит во сне ему в затылок. К тому, что тётка Наташа ставит перед ним тарелку, даже когда он не просит. К тому, что утром пахнет жареным луком и стиральным порошком, а не перегаром и страхом. Но привыкать — опасно. Сашка это знает. На четвёртый день Лёха находит работу. Шабашка — разгружать фуры на местном складе. Деньги чёрные, маленькие, но хоть какие-то. Уходит в шесть утра, возвращается в восемь вечера — грязный, злой, пахнет потом и картоном. Сашка остаётся в квартире. Сначала просто сидит на балконе, курит тёткины сигареты (тонкие, дамские, но курить можно). Потом начинает помогать по дому. Моет полы, чистит картошку, ходит в магазин. Тётка Наташа сначала молчит, потом на пятый день говорит: — Ты бы тоже нашёл себе что-то, Саш. Не век же вам на моей шее висеть. Не зло говорит. Устало. Сашка кивает. На следующий день идёт на тот же склад. Хозяин — мужик с лицом кирпича и фамилией, которую никто не выговорит — смотрит на его тощие руки, на синяки, которые ещё не сошли. Спрашивает: — Грузить можешь? — Могу. — А выглядишь как доходяга. — Выглядеть — не работать. Мужик усмехается. Берёт. Теперь они приходят вместе. Вваливаются в квартиру в полдевятого, падают на раскладушку, не раздеваясь. Лёха трогает Сашкины ладони — стёртые в кровь, в мозолях. Сашка шипит, но не отдёргивает. — В первый раз всегда так, — говорит Лёха. — Потом привыкнешь. — Ты мне это уже говорил. Про другое. Лёха понимает. Краснеет — Сашка видит даже в темноте. Толкает его в плечо. — Иди в душ первым. От тебя воняет. — От тебя не меньше. — Спорим? Они спорят. В итоге лезут вместе. Тёткина ванная — тесная кабинка, где нельзя повернуться, и вода еле тёплая. Сашка трёт Лёхе спину мочалкой, жёстко, до красноты. Лёха молчит, упираясь ладонями в кафель. Вода течёт по позвонкам, по впадине между лопаток, по рёбрам, которые слишком легко прощупать. — Ты худеешь, — говорит Сашка. — Ты тоже. — Мы будем выглядеть как два скелета. — Скелеты не курят. Сашка усмехается. Отбрасывает мочалку, прижимается грудью к Лёхиной спине. Тот вздрагивает — от воды, от холода, от всего сразу. Не оборачивается. Сашка кладёт подбородок ему на плечо. Смотрит на их отражение в запотевшем зеркале — два размытых пятна, почти одно. — Скажи что-нибудь, — просит Лёха. Голос глухой. — Что? — Что угодно. Что мы не зря. Сашка молчит. Потом говорит: — Мы не зря. — Врёшь. — Вру. Но ты просил. Лёха выключает воду. Вылезает первым, заворачивается в полотенце, не глядя на Сашку. Сашка остаётся в кабинке ещё на минуту. Стоит под холодными каплями, смотрит на свой мутный силуэт в кафеле и думает: «Когда это стало так больно? Когда я начал бояться, что он уйдёт? Раньше я боялся, что он ударит. Теперь — что уйдёт. Какая разница». Они спят в обнимку на продавленной раскладушке. Лёха — лицом в стену, Сашка — к нему спиной, но руки сцеплены, и ночью никто не отпускает. Через две недели звонит мать Лёхи. Лёха выходит на балкон, закрывает дверь. Сашка сидит на кухне, чистит картошку, но слышит каждое слово — стены тонкие. — Нет, мам, я не вернусь. — Пауза. — Он обещает, но ты же знаешь. — Пауза. — Не надо. Я сам. — Пауза. — Нет, Сашка со мной. — Пауза долгая. — Мам, он не такой. Просто поверь. — Пауза. — Я люблю тебя. Пока. Лёха заходит в кухню. Сашка не поднимает головы — скоблит картошку, счищает кожуру вместе с кожей на пальце. Лёха забирает нож, откладывает в сторону. Берёт его руку, смотрит на порез. — Ты чё, дурак? — Садись, — отвечает Сашка. — Рассказывай. — Нечего рассказывать. Мать плачет. Отец пил неделю, разбил телевизор. Обещал закодироваться. — Обещал уже сто раз. — Вот именно. Лёха достаёт пластырь из аптечки — тёткиной, старой, с пожелтевшими бинтами. Заматывает Сашкин палец. Аккуратно. Слишком аккуратно для человека, который полдня таскал коробки. — Саш, — Лёха не смотрит в глаза. — А если он правда закодируется? — Кто? Твой отец? — Угу. — Тогда возвращайся. Живи с ним. Станешь пай-мальчиком. — А ты? — А я найду себе другого. Лёха резко поднимает голову. Глаза злые, губы сжаты. Сашка смотрит прямо, не моргает. Провоцирует. Как всегда. — Не найдёшь, — цедит Лёха. — Почему? — Потому что убью. В кухне тихо. Слышно, как в соседней комнате тётка Наташа смотрит «Пусть говорят» — Андрей Малахов орёт про очередную трагедию. Сашка улыбается — той самой кривой улыбкой. — Угроза? — Обещание. Они смотрят друг на друга. Потом Лёха отводит взгляд первый — проигрывает в этой игре, как всегда. Сашка тянется, хватает его за подбородок, поворачивает обратно. — Не убьёшь. — Голос твёрдый, почти злой. — И я не уйду. Потому что мы, блядь, взрослые люди. Или нет? — Нет, — Лёха почти смеётся. — Нам по семнадцать. Мы никто. — Мы грузчики. Мы курим на балконе и спим на раскладушке. Мы — никто. — Сашка сжимает пальцы на его подбородке. — Но мы есть. Это уже что-то. Лёха сдаётся. Кладёт голову Сашке на плечо, утыкается носом в шею. Дышит. Сашка гладит его по затылку — коротко, жёстко, без сантиментов. В дверь стучит тётка Наташа. — Мальчики, ужин стынет. Они идут есть борщ. Сидят за маленьким столом, тётка подкладывает добавку, смотрит на них, и в её взгляде — усталость и что-то ещё. То, что Сашка не умеет называть. Может, надежда. Может, жалость. Может, и то, и другое — в одном флаконе. Ночью Сашка не спит. Смотрит в потолок, слушает, как Лёха дышит. Тихо, ровно. Уснул — первый раз за две недели без кошмаров. Сашка осторожно вытаскивает руку из-под Лёхиной головы, идёт на балкон. Закуривает тёткину сигарету — тонкую, ментоловую, от которой першит в горле. Смотрит на поезда. Один идёт на юг, другой на север. Везде какая-то жизнь. Он думает: «Что бы я делал, если бы не встретил его?» Ответ приходит сразу. Ничего. Просто ничего. Был бы в своей панельке, под отцовским ремнём. Или в психушке. Или в могиле. Вариантов много, но все они — без Лёхи. Сашка тушит сигарету. Прячет бычок в карман — привычка, подхваченная от Лёхи. Возвращается в комнату, ложится рядом. Лёха во сне тянется к нему, находит руку, сжимает. — Не уходи, — бормочет не просыпаясь. — Я здесь, — шепчет Сашка. И сам не знает, правда ли это. Потому что он всегда здесь, пока Лёха рядом. А если Лёха уйдёт — его тоже не будет. Не в переносном смысле. В прямом. Он закрывает глаза. За окном где-то далеко сигналит товарняк. 2017-й год, конец августа, город чужой, но это уже не важно. Важно только то, что они есть. Здесь. Сейчас. На продавленной раскладушке, под жёлтым абажуром, с перспективой снова таскать коробки завтра утром. И этого достаточно. Ровно настолько, чтобы не сдохнуть до утра.