На заднем дворе

Сентябрь приходит незаметно. Как будто кто-то щёлкает выключателем — и вот уже не жарко, а серо, и листья шуршат по асфальту, и дышать становится легче. Или тяжелее — хрен разберёшь. Они всё ещё на складе. Руки привыкли, спина болит меньше. Сашка даже набрал пару килограммов — тёткины обеды делают своё дело. Лёха тоже выглядит получше: не такой бледный, под глазами синевы поменьше. Но всё равно иногда смотрит в одну точку, и Сашка знает — он там, в своей голове, где отец орёт, а мать плачет. — Хватит, — говорит Сашка, щёлкая его по лбу. — Вернись. — Я здесь. — Нет. Ты в жопе мира. Вернись. Лёха моргает. Улыбается. Не улыбка даже — так, кривизна губ. Сашка берёт его за руку, сжимает. Прямо на людях, на складе, при мужиках с кирпичными лицами. Те смотрят, но молчат. В 2017-м в их районе уже пофиг, кто с кем держится за руки. У всех свои скелеты в шкафу. В конце смены хозяин — тот самый, с лицом кирпича — окликает их. — Пацаны, — говорит он, не глядя. — Тут такое дело. Склад через месяц закрывают. Хозяин продал землю. Лёха замирает. Сашка — следом. — А вы пока работайте, — добавляет мужик. — Я предупредил, чтоб не врасплох. Они выходят на улицу. Сашка закуривает — ментоловую тёткину, других нет. Лёха стоит рядом, сунув руки в карманы. Ветер треплет волосы, гонит по асфальту сухие листья. — И что теперь? — спрашивает Лёха. — Найдём что-нибудь. — Где? — Не знаю. Но найдём. Лёха молчит. Потом выдыхает — длинно, как будто воздух внутри был под давлением. — Может, нам пора валить отсюда? — говорит он. — Не в другой район. В другой город. Куда-нибудь, где море. — Ты море видел? — Нет. — Я тоже. — Сашка затягивается, выпускает дым в небо. — Говорят, оно солёное и большое. И там нет складов. — И отцов нет, — добавляет Лёха. Сашка смотрит на него. Лёха смотрит в ответ. В глазах у обоих одно и то же — страх и надежда, перемешанные в равных пропорциях. — Поехали, — говорит Сашка. Не спрашивает. — На что? — На последние. Продадим телефоны. У тётки займём. На первое время хватит. — Тётя Наташа и так нас содержит. — Мы вернём. Лёха трёт лицо ладонями. Долго. Потом кивает. В этот же вечер они сидят на кухне и смотрят карту в Лёхином телефоне. Тётя Наташа стоит в дверях, скрестив руки на груди. — В Крым хотите? — переспрашивает она. — Там тепло, — говорит Сашка. — И работа есть в сезон. — Сезон кончился. — А мы на следующий. Тётя смотрит на них. Взгляд тяжёлый, но Сашка видит — она не против. Она устала, но не против. — Я могу дать десять тысяч, — говорит она. — Не больше. И это не подарок. Отдадите, когда встанете на ноги. — Отдадим, — хором говорят они. Тётя уходит в свою комнату. Через минуту возвращается с деньгами — мятые купюры, резинка. Кладёт на стол. — Лёха, — говорит она тихо. — Ты на него смотри. Он без тебя пропадёт. — Я знаю, тёть Наташ. — А ты, — она поворачивается к Сашке. — Ты на него смотри. Он без тебя — тоже. Вы два сапога пара, оба с приветом. Сашка кивает. Не спорит. Ночью они лежат на раскладушке. Не спят. Лёха гладит Сашкины пальцы — шершавые, в мозолях. Сашка смотрит в потолок. — Ты боишься? — спрашивает Лёха. — Нет. — Врёшь. — Боюсь, — признаётся Сашка. — А ты? — Обосраться боюсь. Сашка усмехается. Поворачивается на бок, лицом к Лёхе. Тот в темноте видит только блеск глаз. — Если там не получится, — говорит Сашка, — я всё равно не вернусь. — Куда? — К отцу. Лучше буду ночевать на вокзалах. — Я с тобой. — Знаю. Лёха тянется, целует его. Не грубо, как обычно, а медленно. Вкус — табак, ментол, что-то ещё. Сашка закрывает глаза. Внутри — странное тепло, не похожее на то, что бывает после портвейна. Другое. Оно пугает больше, чем холод. — Спокойной ночи, — шепчет Лёха. — Спокойной. Они засыпают сцепленными пальцами. Завтра будет последний день на складе. Послезавтра — дорога. А после послезавтра — море, которого никто из них не видел. Сашка просыпается в три часа ночи. Лёха спит, уткнувшись носом ему в плечо. Сашка смотрит на него, на светлые волосы, рассыпавшиеся по подушке, на губы, приоткрытые во сне. Думает: «Что я сделал, чтобы он был здесь? Ничего. Просто не ушёл. Просто остался. Этого оказалось достаточно». Он осторожно, чтобы не разбудить, вытаскивает руку. Идёт на балкон. Закуривает. Смотрит на поезда — они всё так же идут мимо, в никуда. — Мы тоже поедем, — говорит он вслух. Поездам. Себе. Никому. Внизу, под балконом, кто-то разбивает бутылку. Потом ругается матом. Обычный вечер в спальном районе. Сашка докуривает, возвращается в комнату. Ложится. Лёха тут же придвигается, ищет его руку. Находит. Сжимает. — Куда ходил? — бормочет спросонья. — Никуда. Спи. — Без тебя холодно. Сашка замирает. В горле встаёт ком. Он не плакал с двенадцати лет — с тех пор как отец сказал, что мужики не плачут. Сейчас не плачет тоже. Просто сжимает Лёхину руку в ответ и закрывает глаза. В последний день на складе они работают молча. Коробки, поддоны, счётная машинка. В обед хозяин даёт им по бутылке пива и говорит: «Вы нормальные пацаны. Если что — возвращайтесь». Они кивают. Знают, что не вернутся. Вечером собирают рюкзаки. Телефоны продают на рынке — «айфон 5с» и самсунг с разбитым экраном. Выручают немного, но хватает на билеты. Тётя Наташа печёт пирог с капустой — в дорогу. — Позвоните, как доедете, — говорит она. — Хоть раз в месяц. Чтобы я знала, что вы живы. — Позвоним, — обещает Лёха. — Саша, ты присмотри за ним. — Присмотрю, — говорит Сашка. И добавляет, глядя прямо в глаза: — Я за ним всегда присматриваю. Он просто не замечает. Лёха отворачивается. Тётя Наташа смахивает слезу — быстро, чтобы не видели. На вокзале они берут билеты до Краснодара. Дальше — автостопом или электричками, как пойдёт. Поезд ночной, плацкарт, самые дешёвые места. Вагон пахнет потом, жареной курицей и дешёвым освежителем воздуха. Сашка у окна, Лёха у прохода. Рюкзак под ногами. — Ну что, — говорит Лёха, когда поезд трогается. — Страшно? — Пиздец как страшно, — признаётся Сашка. Улыбается. — Но лучше так, чем там. Он кивает на окно — туда, где остались их города, отцы, склады и тёткина однушка с жёлтым абажуром. Поезд набирает скорость. За окном мелькают огни — сначала часто, потом всё реже. Сашка кладёт голову Лёхе на плечо. Лёха не двигается. Только гладит его по волосам — неумело, как будто боится сломать. — Эй, — шепчет Сашка. — А море правда солёное? — Говорят, да. — Интересно, каково это — утонуть в солёной воде. — Не утонем, — отвечает Лёха твёрдо. — Откуда знаешь? — Потому что я тебя не пущу. Сашка закрывает глаза. Поезд качает, за окном темнота, и где-то в тамбуре мужики играют в карты и матерятся. Всё как всегда. И ничего не как всегда. Они едут на юг. В никуда. В начало. Вагон мерно стучит колёсами, отсчитывая километры до новой жизни. Сашка почти засыпает, но перед сном думает: «А вдруг получится? Вдруг мы и правда сможем?». И сам себе отвечает: «Похуй. Даже если нет — мы попробовали. Это уже больше, чем наши отцы». Лёха поправляет сползающую куртку на Сашкиных плечах. Смотрит в окно на чужую ночь. И молчит. Они никогда не умели говорить о главном. Но сейчас это не нужно. Поезд идёт на юг.