На заднем дворе

Поезд прибывает в Краснодар в шесть утра. Солнце уже встало, но город ещё спит — редкие машины, пустые трамвайные пути, запах пыли и жареных семечек на вокзале. Они выходят на перрон, щурясь от света. Сашка потягивается, хрустит шеей. Лёха трёт лицо — не выспался, всю ночь караулил их рюкзаки. — И что теперь? — спрашивает Лёха. Голос сиплый. — На трассу. Ловить попутку. — До Крыма? — До Крыма. Или до моря. Какая разница. Они завтракают в вокзальной забегаловке — чай из пластиковых стаканов, бутерброды с колбасой, которую резали, видимо, ещё в прошлом веке. Сашка доедает и смотрит на Лёху. Тот сидит, уставившись в одну точку на стене. — Эй, — Сашка щёлкает пальцами перед его носом. — Ты где? — Думаю. А вдруг нас никто не подвезёт? — Подвезут. Скажем, что едем к бабушке. — А если спросят, где бабушка живёт? — Скажем, в Симферополе. Бабушек в Симферополе полно. Лёха усмехается. Встаёт, закидывает рюкзак на плечо. Сашка — следом. На трассу они выходят через час. Место выбрали на выезде из города — пост ГАИ, заправка, кусты. Сашка держит картонку, которую нашли в мусорке: «КРЫМ» написано маркером криво, но разобрать можно. Лёха курит, прикрываясь рукой от ветра. Машины проезжают мимо. «Газели», фуры, иномарки. Никто не останавливается. Сашка опускает руку с табличкой, смотрит на Лёху. — Долго ждать будем? — Сколько надо. Через сорок минут тормозит старенький «Москвич». За рулём мужик с усами, в кепке-аэродроме, на пассажирском — тёлка в цветастом халате. Мужик опускает стекло, щурится. — В Крым, говорите? — акцент южный, тягучий. — Да, — Лёха наклоняется к окну. — До Симферополя. — Денег нет, — добавляет Сашка. Лучше сразу. Мужик смотрит на них. На рюкзаки, на худые лица, на Сашкины руки в мозолях. Потом переглядывается с тёлкой. Та кивает. — Садитесь в кузов. Трясти будет, но довезу до Керчи. А там сами. — Спасибо, — говорят хором. Кузов «Москвича» завален мешками с картошкой и ящиками с помидорами. Сашка забирается первым, подаёт руку Лёхе. Тот спрыгивает на мешки, садится рядом. Машина трогается — и начинается тряска. Крымский мост тогда ещё не достроили — паром через Керченский пролив. Мужик высаживает их у переправы через шесть часов. Всё это время они трясутся в кузове, перебрасываясь редкими фразами, курят, смотрят на поля подсолнухов. Сашка один раз достаёт телефон — старенькую звонилку, которую оставил на всякий случай — пытается поймать сеть. Бесполезно. На пароме ветер такой, что выворачивает наизнанку. Сашка стоит у борта, Лёха рядом. Смотрят на воду — серую, холодную, не похожую на море с картинок. — Это оно? — спрашивает Лёха. — Пролив, наверное. Море дальше. — Всё равно. Сашка смотрит на воду, потом на Лёху. Берёт его за руку — там, где никто не видит, за спиной. Пальцы ледяные. Лёха сжимает в ответ. Паром идёт долго. Полчаса, час. Когда с другой стороны показывается берег — низкий, жёлтый, с чахлыми деревьями — Сашка чувствует, как в груди отпускает. Не до конца. Но дышать становится легче. — Мы приехали, — говорит он. — Не приехали. Только начали, — поправляет Лёха. В Керчи темно. Они находят вокзал — маленький, грязный, с платформами, где пахнет рыбой и перегаром. Ночевать идут в зал ожидания. Сашка стелет куртку на скамейку, Лёха ложится рядом. Тесно, холодно, но оба молчат. — Слышишь? — спрашивает вдруг Сашка. — Что? — Море. Вон, шумит где-то. Лёха прислушивается. Сквозь шум вокзала, объявления, чей-то храп — действительно, что-то есть. Ритмичное. Успокаивающее. — Шумит, — соглашается он. — Завтра пойдём на него смотреть. — Пойдём. Сашка закрывает глаза. Лёха смотрит на него — на ресницы, на родинку на скуле, на трещину в губе. Думает: «Какой же ты...». Мысль обрывается. Он не умеет заканчивать такие предложения. В Керчи они проводят три дня. Ноют на набережной, спят на вокзале, едят хлеб с тушёнкой — запасы тёткины. Сашка находит временную работу — помогает разгружать ящики с рыбой на пирсе. Лёха рядом, чистит рыбу. Платят копейки, но хватает на сигареты. На третий день решают ехать дальше. Автостопом до Феодосии. Там, говорят, есть пансионаты, можно устроиться подсобниками. Сашка звонит тётке Наташе из таксофона — дозванивается с третьего раза. — Живы, — говорит он. — В Крыму. — Слава богу, — голос у тётки дрожит. — Лёха где? — Рядом. Сказать? — Скажи, чтобы не дурил. И ты не дури. — Постараемся. Он вешает трубку. Лёха стоит в двух шагах, курит, смотрит на чаек над морем. — Тётя просила не дурить, — передаёт Сашка. — А мы умеем по-другому? — Наверное, нет. Она смеются — первый раз за долгое время. Надрывисто, хрипло, но по-настоящему. Феодосия встречает их дождём. Сентябрь на море — бархатный сезон, но в этом году будто кто-то забыл сказать погоде. Они находят заброшенный пансионат у самой воды — серое здание с выбитыми окнами, но с крышей над головой. Поселяются в комнате на втором этаже. Стёкла забивают фанерой, которую нашли в подвале. — Шикарно, — говорит Сашка, оглядываясь. — Окна с видом на море. Евроремонт. — Унитаз работает? — Лёха дёргает за бачок. Тот срывается и падает на пол. — Не работал. Они живут в пансионате неделю. Потом Сашка находит работу в кафе — мыть посуду. Лёха — на пирсе, грузить ящики. Живут от зарплаты до зарплаты, но впервые за долгое время не чувствуют, что всё рушится. По вечерам сидят на бетонных плитах у моря, курят, смотрят на воду. Сашка иногда опускает ноги в воду — холодно, но терпимо. — Слушай, — говорит Лёха в один из вечеров. — А ты жалеешь? — О чём? — Что уехали. Что бросили всё. Сашка долго молчит. Смотрит на линию горизонта, где море встречается с небом. — Там нечего было бросать, — наконец отвечает он. — Там был только страх. Здесь хотя бы он другой. Лёха кивает. Кладёт голову Сашке на плечо. Тот не двигается. Только гладит его по волосам — неумело, как учился этому неделю назад. Или месяц. Или всю жизнь. Волны лижут бетон. Чайки орут где-то в темноте. И Сашка думает: «Может, это и есть счастье. Не когда хорошо, а когда не страшно». Он не говорит этого вслух. Слова всё равно не те. Вместо этого он тянется к Лёхе, целует — в уголок губ, быстро, по-своему. Лёха отвечает — тоже быстро. Никто не смотрит. Вокруг только море, ночь и запах йода. — Пошли спать, — говорит Лёха. — Пошли. Они возвращаются в пансионат. Поднимаются на второй этаж, ложатся на матрасы, которые стащили с ближайшей свалки. Сашка смотрит в разбитое окно — видно кусочек звёздного неба и черноту моря. — Лёх, — зовёт он. — М? — Скажи что-нибудь. — Что сказать? — Что мы не умрём здесь. Лёха молчит. Потом поворачивается, смотрит Сашке прямо в глаза. Серьёзно. Жёстко. — Мы не умрём здесь, — говорит он. — Мы умрём когда-нибудь потом. В другой жизни. А здесь — будем жить. Сашка закрывает глаза. Внутри — странный покой. Не как после портвейна — другой, настоящий. Он не знает, надолго ли. Но сейчас — есть. Волны шумят за окном. Сентябрь 2017-го. Море, пансионат, два матраса на полу. И две руки, сцепленные в темноте. Крепко. Как якорь.