На заднем дворе

Они возвращаются в пансионат после смены. Октябрь навалился сыростью, море штормит, ветер гуляет в разбитых окнах, завывает в трубах. Сашка мокрый до нитки — дождь застал на пирсе, пока грузили последнюю фуру. Лёха уже в комнате, натянул все свои кофты, сидит на матрасе, курит в щель между фанерой и стеной. — Раздевайся, — командует он, даже не оборачиваясь. — Простынешь. — Сам знаю. Сашка стягивает мокрую футболку, швыряет в угол. Джинсы снимает с трудом — ткань прилипла к ногам. Остаётся в трусах, дрожит. Зубы выбивают дробь. Лёха смотрит на него поверх сигареты — на ключицы, на впалый живот, на рёбра, которые всё ещё слишком заметны. Потом бросает бычок в банку, встаёт, идёт к Сашке. — Руки холодные, — говорит он, касаясь его предплечий. — Я заметил. Лёха трёт его плечи — грубо, жёстко, как трут замёрзшее стекло. Сашка шипит, но не отстраняется. Наоборот, придвигается ближе. Лёхины ладони шершавые, в мозолях, но горячие. Так горячие, что на коже остаются следы. — Ложись, — Лёха толкает его в сторону матрасов. — Я тебя согрею. Они падают на старые одеяла. Лёха накрывает их обоих пледом — тонким, дырявым, но лучше, чем ничего. Сашка прижимается к нему всем телом, утыкается носом в шею. Дышит. Лёха обхватывает его руками, сжимает так, что трещат кости. — Не ломай, — бормочет Сашка. — Потерпишь. Они лежат так долго. Минуты, наверное, десять. Сашка перестаёт дрожать. Но не отодвигается. Лёха гладит его по голой спине — не нежно, тяжело, как гладят уставшую лошадь. Сашка выгибается под этой ладонью, и где-то внутри зажигается тугая пружина. — Лёх, — шепчет он. — Что? — Я хочу... Не договаривает. Сжимает пальцы на Лёхином плече. Тот замирает. В комнате темно, только луна светит в щели, полосами ложится на бетонный пол. — Хочешь чего? — голос у Лёхи глухой. Он знает. Но хочет услышать. — Ты сам знаешь. — Скажи. — Не буду. Лёха резко переворачивает его на спину. Нависает сверху, опираясь на локти. Сашка смотрит снизу вверх — глаза блестят в полумраке. В них нет страха. Вызов. — Скажи, — повторяет Лёха. Твёрже. — Трахни меня, — выдыхает Сашка. Быстро, одним словом. Как срывают пластырь. Лёха смотрит на него секунду. Потом опускает голову, целует — не в губы, в шею, жёстко, с прикусом. Сашка вскрикивает — от боли, от неожиданности. Лёха не останавливается. Спускается ниже, к ключицам, оставляя следы. Не засосы — укусы. Сашка вцепляется ему в волосы, тянёт, не зная — ближе или дальше. — Ты уверен? — шепчет Лёха у его груди. — Делай, что сказал. Лёха поднимает голову. Смотрит в глаза. — Если я начну — не остановлюсь. — А я и не прошу. У Сашки трясутся руки, когда он стягивает с Лёхи кофту. Тот помогает — рывком, через голову. Теперь они оба голые по пояс, и это странно — столько месяцев рядом, а видели друг друга так редко. Сашка водит ладонями по Лёхиной груди, по животу, по шраму на боку — старый, ещё со школы, разбил бутылку в драке. Лёха шипит, перехватывает его запястья, зажимает над головой. — Не торопись. — А если я хочу быстро? — А я хочу по-своему. Лёха отпускает одну руку, тянется к рюкзаку — шарит, находит тюбик. Вазелин. Дешёвый, аптечный. Купил ещё в Краснодаре, на всякий случай. Сашка смотрит, как он открывает крышку, и внутри всё сжимается — не от страха, от предвкушения. — Ложись на живот, — командует Лёха. — Не хочу на живот. Хочу видеть тебя. Лёха замирает. Смотрит на Сашку долгим взглядом. Кивает. — Тогда смотри. Он выдавливает вазелин на пальцы, растирает. Сашка следит за каждым движением. Лёха осторожно — в первый раз осторожно, как будто боится сломать — касается его между ног. Сашка дёргается, закусывает губу. Лёха смотрит на его лицо, ждёт. — Продолжай, — шепчет Сашка. Голос ломается. Лёха продолжает. Медленно, неумело, но так, что у Сашки перехватывает дыхание. Он выгибается дугой, хватает Лёху за плечо, оставляя синяки. — Ещё. — Тише, — Лёха гладит его по щеке свободной рукой. — Тише. — Не могу тише. — Можешь. Сашка закрывает глаза. Дышит часто, поверхностно. Лёха не спешит. Он изучает каждую реакцию — как Сашка кусает губу, как царапает его плечо, как изгибается навстречу. И когда понимает, что тот уже почти не здесь — растворяется в ощущениях — тогда убирает руку. — Открой глаза, — говорит он. Сашка открывает. Взгляд мутный, но злой — такой знакомый. — Ты издеваешься? — Нет. — Лёха наклоняется, целует его в лоб. — Я просто хочу, чтобы ты запомнил. Он входит медленно. Сашка вскрикивает — не от боли, от того, что слишком много всего сразу. Лёха замирает, даёт привыкнуть. Смотрит на их тела, на то, как они соединились, и думает — это правильно. Всё остальное было неправильно, а это — правильно. — Двигайся, — выдыхает Сашка. Лёха двигается. Ритм задаёт грубый, почти злой. Сашка царапает ему спину, кусает плечо, чтобы не кричать — стены тонкие, пансионат хоть и заброшенный, но мало ли. Лёха дышит в его шею, шепчет что-то бессвязное — «мой», «никуда не денешься», «терпи». Они кончают почти одновременно. Сашка — с глухим стоном, уткнувшись Лёхе в грудь. Лёха — с выдохом, сжимая его так сильно, что, наверное, оставит синяки. После — тишина. Только ветер за окном и их дыхание. Лёха откатывается на спину, смотрит в потолок. Сашка лежит рядом, глядя на него. В комнате пахнет потом, вазелином и морем. — Ты как? — спрашивает Лёха. — Нормально. — Не ври. — Больно, — признаётся Сашка. — Но хорошо. Лёха поворачивает голову, смотрит на него. Устало улыбается. — Я тебя люблю, идиот, — говорит он. Просто. Без пафоса. Сашка замирает. Они никогда не говорили этих слов. Ни разу за всё время. — Я знаю, — отвечает он. И добавляет после паузы: — И я тебя. Лёха тянет его на себя, обнимает. Сашка ложится ему на грудь, слушает сердце. Стучит ровно, спокойно. Море шумит за окном, и впервые за долгое время Сашке кажется, что всё будет нормально. Не хорошо. Не прекрасно. Нормально. А нормально — это уже много. Они лежат так до самого утра. Переплетённые, грязные, счастливые. Сашка засыпает первым, Лёха долго смотрит на него, потом тоже закрывает глаза. Октябрь 2017. Заброшенный пансионат. Два матраса на полу. И двое, которым больше нечего терять, кроме друг друга. Утром Сашка просыпается от того, что Лёха гладит его по волосам. Солнце лезет в щели, пыль танцует в лучах. — Завтракать будем? — спрашивает Лёха. — Сначала покурим. — Договорились. Они выходят на бетонные плиты, курят последние сигареты. Море спокойное, чайки орут. Сашка смотрит на горизонт, потом на Лёху. Тот затягивается, выпускает дым в небо. — О чём думаешь? — спрашивает Лёха. — О том, что вчера. — И что? — Что ты был прав. Это надо было сделать раньше. Лёха усмехается. Отдаёт Сашке сигарету. Тот забирает, затягивается, возвращает. — Ещё раз? — спрашивает Лёха. — Обязательно. — Не сегодня. У тебя работа. — А вечером? Лёха смотрит на него. Глаза щурятся от солнца. — Вечером — да. Сашка улыбается. По-настоящему, без кривизны. Лёха сбит с толку — он не помнит, когда видел такую улыбку в последний раз. — Пошли, — говорит Лёха, вставая. — А то опоздаем. Они идут на пирс. Плечо к плечу, иногда касаясь руками. Никто не смотрит. В 2017-м в Крыму всем плевать на двух тощих парней, которые держатся за руки. Море шумит сзади. Впереди — работа, вечер, и снова ночь в пансионате. Лучшая жизнь, которую они могли себе представить.