На заднем дворе

Они втягиваются в ритм. Утро — сигареты на бетонных плитах, завтрак из хлеба и того, что удалось урвать. Днём — работа: Сашка моет посуду в кафе, Лёха таскает ящики на пирсе. Вечером — снова пансионат, дешёвое вино из супермаркета, сигареты и секс. Жёсткий, грязный, как и всё вокруг. Но свой. Октябрь переваливает за середину. Становится холоднее, море темнеет, ветер срывает с пансионата остатки шифера. Они забивают окна тряпками, спят в обнимку под двумя пледами. Сашка мёрзнет даже так — тощий, всегда холодный. Лёха греет его, сжимает в объятиях так, что тот кряхтит. — Ты как грелка, — бормочет Сашка в его грудь. — А ты как лягушка. — Сам лягушка. В кафе, где работает Сашка, происходит что-то странное. Хозяин — здоровый мужик с бородой, по кличке Косой — начинает задерживать его после смены. Сначала просто просит помочь с подсчётами. Потом зовёт выпить. Сашка отказывается, но Косой настаивает. — Да ладно тебе, парень. Ты ж один? — говорит он, обдавая перегаром. — Или с тем, с кем ты ходишь? — С тем. — Ну и чё? Выпей со мной. Не девка же. Сашка пьёт. Потому что неудобно отказываться. Потому что Косой платит ему три тысячи в неделю, а найти другую работу в Феодосии в октябре — нереально. В первый раз он приходит в пансионат под вечер, слегка навеселе. Лёха уже на месте, курит, смотрит на море. Поворачивается, когда слышит шаги. — Пил? — Немного. — С кем? — С хозяином. Лёха молчит. Смотрит на Сашку долгим взглядом. Тот отводит глаза. — Не ври, — тихо говорит Лёха. — Ты не «немного». Ты шатаешься. — Сказал же, всё нормально. — Сашка. — Отвали. Лёха не отваливает. Подходит, берёт его за подбородок, заставляет смотреть в глаза. Сашка дышит перегаром, но взгляд — трезвый, злой. — Он к тебе лезет? — спрашивает Лёха прямо. — Нет. — Врёшь. — А если и лезет? — Сашка вырывается. — Что ты сделаешь? Прибьёшь его? Посадят. И останусь я один. С голой жопой. Лёха замирает. Внутри что-то щёлкает — злость, страх, бессилие. Он знает, что Сашка прав. Они нищие. У них нет прав. Если Косой уволит Сашку, они останутся без копейки. Тёткины десять тысяч уже кончились. — Не ходи туда больше, — говорит Лёха. — А чё мне делать? Сидеть с тобой на пирсе и ловить рыбу? — Найдём другую работу. — Где? — Сашка повышает голос. — Ты видел, что творится вокруг? Тут работы нет ни для кого. А мы — два приезжих пиздюка без прописки. Кому мы нахуй нужны? Он замолкает. Потом опускается на матрас, закрывает лицо руками. — Прости, — глухо говорит он. — Не хотел орать. Лёха садится рядом. Не трогает. Ждёт. — Он лезет, — наконец признаётся Сашка. — Руками. Я отодвигаюсь. Он пока отстаёт. Но если напьётся... — Не ходи туда больше, — повторяет Лёха. Твёрже. — А чё мы будем жрать? — Я справлюсь. Две смены буду работать. Или три. — Ты и так падаешь с ног. — А ты? Они сидят рядом, не глядя друг на друга. В комнате темно, сыро, пахнет плесенью. Где-то вдалеке шумит море. — Я не хочу, чтобы он тебя трогал, — говорит Лёха. — А я не хочу, чтобы ты гнул спину за копейки. — Тогда что? Сашка молчит. Потом вдруг поворачивается, берёт Лёху за лицо обеими руками. Смотрит прямо в глаза. — Поехали отсюда. — Куда? — Дальше. В Севастополь. В Ялту. В любую дыру, где нет Косого. — Сашка, у нас нет денег даже на билеты. — Дойдём пешком. Всё равно у нас ничего нет. А здесь — будет ещё хуже. Я чувствую. Лёха смотрит на него. Видит страх — настоящий, не тот, который Сашка прячет за злостью. Такой страх был у него только раз — когда отец впервые замахнулся ремнём. — Хорошо, — говорит Лёха. — Завтра утром уходим. — А работа? — Похуй. Сашка выдыхает. Кладёт голову Лёхе на плечо. — Я тебя люблю, — говорит он тихо. Второй раз в жизни. — Я знаю, — отвечает Лёха. Они не занимаются сексом в эту ночь. Просто лежат, сцепившись руками, и слушают, как ветер гуляет по коридорам заброшенного пансионата. Сашка думает о Косом — о его липких руках, о том, что будет, если он напьётся завтра. Лёха думает о том, что у них есть сто тридцать рублей, полпачки сигарет и полбуханки хлеба. Утром они собираются за десять минут. Рюкзаки, пледы, одна зажигалка на двоих. Сашка оставляет на столе записку — «спасибо за кров» — хотя благодарить некого. Пансионат ничей. Просто они были здесь. Выходят на трассу. Ветер ледяной, моросит дождь. Сашка держит картонку с новой надписью: «СЕВАСТОПОЛЬ». Лёха курит последнюю сигарету — прикуривает с третьей попытки. — Долго будем ждать? — спрашивает Лёха. — Сколько надо, — отвечает Сашка, как тогда, в Краснодаре. Через час останавливается «Газель» с керченскими номерами. За рулём парень лет двадцати пяти, в кепке, слушает «Ленинград». Опускает стекло. — В Севастополь? Садитесь в кузов. Только не ссыте там, ладно? — Не ссым, — говорит Лёха. Они забираются в кузов. Там пусто — только масляные пятна и запах бензина. Сашка садится на рюкзак, Лёха рядом. Машина трогается, и они снова трясутся по крымским дорогам. — Слушай, — говорит Сашка, когда «Газель» выезжает на трассу. — А если у нас никогда не будет дома? — Будет. — Откуда знаешь? — Потому что мы не сдохли ещё. Значит, кому-то нужны. Сашка усмехается. Смотрит на горы — они появились внезапно, коричневые, голые, с белыми шапками облаков. — Красиво, — говорит он. — Ага. — Лёх, — Сашка поворачивается к нему. — А ты бы хотел жить в доме у моря? — В каком смысле? — В прямом. Своём доме. Где мы вдвоём. И чтобы никого. Лёха смотрит на него. На спутанные волосы, на разбитую губу, на глаза, которые сейчас не злые, а почти детские. — Хотел бы, — говорит он. — Но у нас ничего нет. — Будет, — передразнивает Сашка. — Ты же сказал. — Сказал. Они замолкают. «Газель» въезжает в тоннель, становится темно и шумно. Лёха нашаривает руку Сашки, сжимает. В темноте — это не страшно. В темноте можно. Когда они выезжают из тоннеля, Сашка не отпускает. Так и сидят — сцепленные пальцы, два рюкзака, море слева, горы справа. — Лёх, — говорит Сашка. — М? — А может, мы не зря это всё затеяли? — Не зря, — Лёха смотрит вперёд, на дорогу. — Или зря. Но другого у нас всё равно нет. Сашка кивает. Утыкается носом Лёхе в плечо. В кузове воняет бензином, подкидывает на кочках, дождь моросит в лицо. Но сейчас ему не холодно. Потому что Лёха рядом. Сжимает его руку — до хруста. Как всегда. И как всегда — этого достаточно.