На заднем дворе

Они добираются до Севастополя к вечеру. «Газель» высаживает их на въезде, у заправки. Водитель, парень в кепке, кивает на прощание: — Удачи, пацаны. Не помирайте там. — Постараемся, — отвечает Лёха. Город встречает их запахом моря, выхлопных газов и жареной кукурузы. Октябрь, а всё равно кто-то торгует на улице. Сашка оглядывается, щурится на огни. Севастополь ночью — как на картинках из интернета, которые они рассматривали в тёткиной однушке. Графская пристань, огни на воде, памятники. Красиво и чужо. — И где мы будем спать? — спрашивает Лёха. — На вокзале. Как обычно. Вокзал в Севастополе маленький, грязный, но тёплый. Они находят свободные места в зале ожидания, скидывают рюкзаки. Сашка идёт в туалет умыться, возвращается с мокрым лицом и красными руками. Лёха уже расстелил плед на сиденьях. — Иди сюда, — зовёт он. Сашка ложится рядом. Сиденья узкие, приходится жаться. Но они привыкли. — Что завтра делать? — спрашивает Сашка в потолок. — Искать работу. — Снова посудомойкой? — А тебе не нравится? — Нравится. Особенно когда хозяин лезет под фартук. Лёха молчит. Потом поворачивается на бок, смотрит на Сашку в упор. — В этот раз я буду рядом. Найдём место, где работаем вместе. — Вдвоём? Кто нас возьмёт? — Найдём, — упрямо повторяет Лёха. Сашка вздыхает. Закрывает глаза. Плед пахнет дымом и потом — их запах, единственный, который не бесит. Утром они обходят город. От вокзала до центра, от центра до набережной. Спрашивают везде: в кафе, в магазинах, на заправках. Везде один ответ — «работы нет» или «вам нужно местная прописка». К обеду Сашка выдыхается, садится прямо на бордюр. — Это конец, — говорит он. — Никто нас не возьмёт. — Не ной, — Лёха стоит рядом, сунув руки в карманы. — Пойдём дальше. — Куда? — В сторону рынка. Там всегда нужны грузчики. Рынок — огромный, шумный, пахнет мясом, рыбой и дешёвой парфюмерией. Они находят складские ряды. Лёха подходит к здоровенному мужику в заляпанном фартуке. — Работа нужна? Мужик окидывает их взглядом. Худые, грязные, но молодые. — Разгружать можете? — Можем. — Вдвоём? — Вдвоём. — Триста рублей в день на двоих. Еда — за ваш счёт. — Четыреста, — говорит Лёха. Мужик усмехается. — Триста пятьдесят. И без понтов. — Идёт. Они начинают в тот же день. Ящики с фруктами, мешки с картошкой, коробки с консервами. Руки срывают мозоли, спина болит, но они работают молча, быстро, как заводные. К вечеру еле волочат ноги. Мужик, дядька Витя, даёт им триста пятьдесят и кивает на угол склада: — Там есть старый диван. Можете спать. Только не курить. — Спасибо, — выдыхает Сашка. Диван — рваный, вонючий, с торчащими пружинами. Они падают на него, не раздеваясь. Сашка лежит на спине, Лёха — на боку, положив голову ему на грудь. — Мы справились, — шепчет Лёха. — Один день. — А завтра — ещё один. И так каждый день. Сашка гладит его по волосам. Пальцы грязные, волосы сальные — похуй. — Лёх, — зовёт он. — М? — А ты помнишь, как мы первый раз? Лёха поднимает голову. Глаза блестят в темноте. — Помню. Ты дрожал. — Я всегда дрожу. — Нет. Только когда по-настоящему. Сашка усмехается. Тянет Лёху за воротник, целует. Устало, но жадно. Лёха отвечает — тоже устало. Секса не будет сегодня — нет сил даже на то, чтобы расстегнуть ширинку. Но они целуются долго, медленно, как будто это единственное, что осталось. — Давай спать, — наконец говорит Лёха. — Давай. Он снова кладёт голову Сашке на грудь. Сашка обнимает его, прижимает к себе. Диван скрипит, где-то на рынке лают собаки, за тонкой стенкой храпит дядька Витя. — Знаешь, — шепчет Сашка в темноту. — А мне нравится. — Что именно? — Всё. Это дерьмо. Эта жизнь. Потому что ты рядом. Лёха молчит. Потом сжимает его руку. — Спи, идиот. Сашка закрывает глаза. Засыпает почти сразу, но сквозь сон чувствует — Лёха гладит его по щеке. Нежно. Так, как никто никогда не гладил. Проходит неделя. Потом две. Они втягиваются: утром — разгрузка, днём — обед из хлеба и того, что даст дядька Витя, вечером — сигареты на заднем дворе рынка и редкие разговоры. Секс — когда есть силы. Чаще всего сил нет. Но когда есть — это грубо, быстро, без лишних слов. На диване, на полу, в подсобке за ящиками. Однажды ночью Лёха просыпается от того, что Сашка плачет. Не всхлипывает — молча, слёзы текут по щекам, лицо спокойное, как у мёртвого. — Саш, — Лёха трясёт его за плечо. — Сашка! Тот открывает глаза. Смотрит мутно, не понимая. — Что? — Ты плакал во сне. — Не мог. Я не плачу. — Сейчас плакал. Сашка садится. Трёт лицо руками. Слёзы всё ещё текут, он их вытирает грубо, как муху. — Приснилось, — говорит он глухо. — Что ты ушёл. — Я никуда не уйду. — Во сне ушёл. К отцу. — Сашка. — Сказал, что я тебе надоел. Что я нытик. Что ты хочешь нормальную жизнь, а не это. Лёха смотрит на него. В темноте не видно лица, но слышно — голос дрожит. — Слушай сюда, — Лёха берёт его за плечи, сжимает. — Я не уйду. Ни к отцу, ни к чёрту. Потому что ты — единственное, что у меня есть. И если ты уйдёшь — я просто сдохну. Без тебя. — Не сдохнешь. — Проверь. Они молчат. Сашка снова вытирает лицо — на этот раз медленнее. Лёха обнимает его, прижимает к себе. — Ты мой, — говорит Лёха в его волосы. — Ты всегда был моим. Просто раньше ты этого не знал. — Знал, — шепчет Сашка. — Боялся признаться. — А теперь не боишься? — Боюсь. Но похер. Лёха усмехается. Целует его в макушку. Сашка обнимает в ответ, утыкается носом в шею. Пахнет табаком и рынком — их запах. — Лёх, — зовёт он. — М? — Давай что-нибудь придумаем. Чтобы не только выживать. — Например? — Не знаю. Учиться, что ли. Или работать нормально. Чтобы диван не пружинил в спину. Лёха молчит. Думает. — Можно попробовать в колледж поступить. На будущий год. — А деньги? — Деньги заработаем. Полгода осталось. Сашка поднимает голову. Смотрит на Лёху — в темноте блестят глаза. — Ты серьёзно? — А ты думаешь, мне нравится ящики таскать? — Нет. — И мне нет. — Лёха паузит. — Давай попробуем. Если не получится — мы хотя бы попытались. Сашка кивает. Кладёт голову обратно на грудь. Слушает сердце — ровно, успокаивающе. — Договорились, — шепчет он. За стенкой храпит дядька Витя. На улице лают собаки. Ноябрь 2017-го, рынок в Севастополе, вонючий диван и двое, которые решили, что будут не просто выживать. У них ничего нет, кроме друг друга. И, возможно, этого достаточно, чтобы начать.