Новый смысл в старых стенах

***

Тишина оглушает, мозг до сих пор пытается переварить случившееся, а сосед в нескольких метрах от Тэ ведет себя так, будто ничего и не произошло. Удивительный человек! Он даже не оборачивается — просто неловко, но уверенно поднимает с асфальта свою спортивную сумку перебинтованными руками и закидывает ее на плечо. А затем спокойно уходит, без спешки, словно это не он только что раскидал четверых взрослых мужиков. Тэхен замирает на секунду-другую, будто мозг отказывается поспевать за происходящим. А потом резко срывается с места, нагоняет парня и просто молча идет за ним. Сосед явно слышит чужое присутствие за спиной, но реагирует не сразу. Только через пару шагов он слегка поворачивает голову, не останавливаясь: — Ты чего? — голос у него все такой же спокойный, с ленивой хрипотцой, — решил идти за мной, как утенок за мамой-гусыней? Тэхен на секунду даже теряется. — Чего?! Нет! — Он хмурится, ускоряя шаг, чтобы поравняться. — Вообще-то нам по пути. Парень косится на него в ответ. — Серьезно? — Да, — звучит обиженно, — мы же живем в одном доме. — А-а, — протягивает парень, будто только сейчас складывает пазл, — точно… Ты тогда был в толстовке и трениках, поэтому не признал тебя в этих цацках, — парень косится на кашемировое пальто Тэ, — ты ведь тот самый сосед… с булками. Тэхен чуть не путается в собственных ногах. Звучит как-то… даже оскорбительно. — Спасибо, что вообще заметил, — бубнит он себе под нос. — Было бы странно не заметить еду под своей дверью пять дней подряд, — хмыкает сосед. Они идут дальше — вроде рядом, но все же не вместе. Шаги глухо отдаются по асфальту, фонари редеют, и впереди уже виднеется знакомый облупленный дом. Никто больше не говорит, слышится только дыхание и редкий скрип обуви. В подъезде пахнет сыростью и чем-то старым, невыветриваемым. Лампочка под потолком моргает уже как-то по-родному. Они поднимаются по лестнице: сначала один пролет, потом второй… Тэхен уже почти решается что-то сказать — хоть что-нибудь, чтобы разрезать эту странную, тянущуюся тишину, когда парень впереди вдруг резко останавливается и произносит, не оборачиваясь: — Спасибо тебе за булочки. Слова звучат слишком неожиданно и Тэ замирает прямо за широкой спиной. — А… — он запинается, — да пожалуйста. Парень коротко кивает, будто этого достаточно. — Но больше не оставляй. — Что? — Я спортсмен, — спокойно продолжает сосед, наконец поворачиваясь к нему вполоборота, — мне нельзя столько мучного, а остановиться… очень сложно, — звучит как-то очень по-человечески. Тэхен открывает рот… и закрывает. Взгляд сам собой падает ниже, на плотно перебинтованные чужие руки. Грубые слои бинтов, местами уже потемневшие. Слишком туго. Слишком… неправильно. — Тогда, — тихо начинает он, — дай я хотя бы помогу в благодарность. — С чем? — С этим, — Ким кивает на его руки, — тебе нужно перевязать, нормально. — Обойдусь, — отрезает тот и разворачивается к своей двери. Щелкает замок. — Да подожди! — Тэхен делает шаг вперед. — Ты даже пальцами толком не двигаешь, кровоток весь пережат, раны воспалятся. — Уже воспалилось, — спокойно бросает тот, не глядя на него. Дверь приоткрывается. Еще шаг, и он исчезнет внутри. Тэ сам не понимает, откуда в нем берется это упрямство. — Ты только что один разобрался с четырьмя мужиками, — быстро говорит он, — а руки нормально перевязать себе не в состоянии. Сосед замирает в дверном проеме, медленно поворачивает голову и бросает нечитаемый взгляд. Смотрит: долго и оценивающе. — Пожалуйста, — не сдается Тэхен, — ты спас не только меня, но и мои часы, — рука непроизвольно ложится на аксессуар, — они мне очень дороги как память. Я просто хочу отблагодарить тебя. — Ты всегда такой настырный? — тихо звучит в ответ. — Только когда очевидно, что это необходимо. Парень тихо выдыхает через нос, будто сдается. Не Тэ, а самой ситуации. Руки действительно болят нещадно. — Ладно, — бросает он наконец, — один раз. Дверь перед Тэхеном широко открывается. — Только не трогай ничего лишнего. Тэ едва заметно выдыхает даже не понимая, что все это время задерживал дыхание. — Как тебя зовут то хоть? И откуда в нем столько смелости — сам не понимает, но любопытство и настырность всегда были его профессиональными чертами. — Чонгук. — А я Тэхен, — зачем-то напоминает парень и делает шаг в чужую квартиру.

***

Трек, который будет звучать в этой части: " I am still alone» by Sorry, alone. Первое, что бросается в глаза — полумрак. Шторы плотно задвинуты, пропуская лишь редкие полосы уличного света, которые ложатся на пол и стены, выхватывая из темноты обрывки чужой жизни. Воздух тяжелый, пыльный, слишком плотный. Ощущение, словно здесь давно никто по-настоящему не живет, только существует. Где-то у стены стоит спортивная сумка — одна из многих, судя по виду. На полу разбросаны боксерские перчатки, упаковки от пластырей, полупустые бутылки воды. Центр комнаты занимает стол. Старый, с потертой поверхностью, на которой скопился тонкий слой пыли, а прямо посреди него стоит огромная аптечка. Слишком большая для обычного человека, раскрытая. Внутри аккуратно разложены бинты, антисептики, мази, шприцы, какие-то непонятные препараты. Все это выглядит… слишком профессионально, и слишком часто используемым. Тэ сразу же вспоминает их первую встречу. То, в каком виде перед ним предстал Чонгук. Взгляд сам цепляется за большую боксерскую грушу в углу, висящую на нескольких толстых цепях. Так вот, что так устрашающе звенит… Чонгук проходит внутрь, будто Тэ здесь и нет, скидывает сумку на пол, чуть морщится, едва заметно, но этого достаточно, чтобы со стороны было очевидно: боль есть, и она явно не слабая. Он не включает свет, видимо привык к полумраку. Вместо этого Гук подходит к полке у стены и нажимает кнопку на стерео колонке. Комнату заполняет тихая музыка. Мужской голос в динамиках поет об одиночестве — и эта песня удивительно точно ложится на настроение квартиры. Чон грузно опускается на стул около стола с аптечкой и кивает гостю на соседнее от него место. Тэхен тихо садится рядом и только сейчас понимает, насколько все… запущено. Бинты на руках парня потемнели не только от времени: где-то проступили бурые пятна, где-то ткань натянута так сильно, что, кажется, еще немного и порвется. — Ты сам это делал? — тихо спрашивает Тэхен, уже потянувшись к перчаткам в аптечке. — Угу. — Это видно, — почти шепотом. Чонгук фыркает. — Не начинай. Тэ ничего не отвечает, лишь тянет руки в медицинских перчатках к парню напротив. — Давай руки, — спокойно говорит он. Чонгук не двигается сразу, лишь смотрит, оценивающе, будто решает, можно ли подпустить ближе. Потом медленно, неохотно протягивает руки, и в этом жесте явно больше доверия, чем в любых словах. Тэхен осторожно касается бинтов будто перед ним не человек, а что-то хрупкое… хотя это, конечно, не так. Ткань на ощупь жесткая, теплая, даже сквозь перчатки, а под ней очень чувствуется напряжение… и боль. Парень начинает медленно разматывать слой за слоем, и с каждым витком дыхание напротив становится тяжелее и вымученнее. Даже музыка будто отступает на второй план. Остается только их дыхание и редкий, глухой звук ткани, скользящей по коже. Верхние слои сходят легко, нижний — уже прилипает. Тэхен чуть замедляется, осторожно поддевает край бинта пальцами, стараясь не дернуть резко и не причинить дополнительную боль. Но ткань не сдается без боя, держится, будто вросла. — Потерпи немного… — звучит почти шепотом. Чонгук ничего не отвечает, но Тэхен кажется слышит, как тот стискивает зубы. Ким аккуратно тянет, и бинт, наконец, отлипает. Гук едва заметно дергается, коротко, почти незаметно, но Тэхен это чувствует. — Больно? — Нет, — звучит слишком быстро. Ложь! Но Ким не спорит, а просто продолжает медленно и сосредоточенно. И чем дальше, тем хуже открывается картина перед ним: кожа под бинтами воспаленная, опухшая. Кровь на содранных костяшках запеклась, потемнела, смешалась с тканью. Кое-где в открытых ранах виднеется гной. Ким замирает на секунду, а затем глубоко вдыхает. — Ты вообще… когда в последний раз это нормально обрабатывал? — Вчера, — глухо отвечает Чонгук. — Плохо, очень плохо, — с видом знатока заключает парень. Чонгук усмехается уголком губ. — Заживает же. — Да, я вижу как заживает, — отрезает Тэхен. Он берет антисептик и снимает колпачок, резкий запах сразу бьет в нос и заполняет собой комнату. — Сейчас будет неприятно. — Давай без прелюдий. Тэхен касается кожи, и в ту же секунду Чонгук резко втягивает воздух сквозь зубы. Плечи напрягаются, а пальцы — те, что еще могут хоть как-то двигаться после сдавленности — едва заметно сжимаются. Но он не отдергивает руки. Ким работает аккуратно и уверенно. — Ты что ими делал?! — не выдерживает он. Пауза. Музыка тихо тянется на фоне… голос в колонках ломается на какой-то строчке про пустоту. — Тренировался, — ответ как всегда развернутый и красноречивый. — С чем? С бетоном? На этот раз Чонгук хмыкает. — Почти. Тэхен качает головой, но больше не спрашивает, просто продолжает. Движения становятся чуть мягче и чуть осторожнее. — Ты всегда так себя доводишь? — Не всегда, но достаточно часто, — звучит честный ответ спустя несколько долгих секунд. — Зачем? Чонгук долго молчит. Слишком долго для простого вопроса. — Потому что не могу по-другому. И тут Тэхен замирает. Всего на долю секунды, но этого достаточно. Ощущение дежавю накрывает, словно лавиной. Он не переспрашивает и не комментирует. Слишком близкая для него фраза, слишком знакомое чувство, слишком болезненная рана, которая никак не хочет затянуться. Он разматывает чистый бинт и начинает перевязывать, медленно и аккуратно, не перетягивая. Проверяет каждый виток, каждый узел. Его длинные пальцы двигаются уверенно, почти автоматически — как будто он уже делал это сотни раз. Но в прикосновениях нет холодной механики. Есть внимание и… что-то еще. Чонгуку кажется, что он улавливает чужую искреннюю заботу в этих простых действиях. Слишком искреннюю, словно его раны лично касаются этого странного паренька напротив. Когда Тэхен заканчивает с одной рукой, он невольно задерживает ее в своих ладонях чуть дольше, чем нужно, потом одергивает себя и отпускает. — Вторую, — звучит мягко и тихо. Чонгук молча протягивает, уже без паузы. И это почти незаметно, но что-то меняет.

***

Яркий свет бьет в глаза, но не ослепляет и не приносит никакой боли. Он скорее живительный, вдохновляющий и такой теплый и правильный… Вспышки камер буквально разрывают пространство, воздух гудит от голосов, от движения, от энергии, которая захлестывает с головой, и Тэхен чувствует эти заряды, упивается вниманием и восхищением. Толпа ревет, скандирует его имя — сценическое, выученное, ставшее почти отдельной личностью. Оно катится по залу, отражается от стен, возвращается к нему эхом. Аплодисменты. Громче! Еще! Тэхен улыбается искренне и по-настоящему. Грудь распирает от чувства, которое невозможно спутать ни с чем: заслуженная слава и признание, ощущение, что делаешь что-то полезное и значимое. Он стоит в центре всего этого и ощущает себя… цельным, нужным и живым. Свет ложится на его лицо, скользит по плечам, обнимает, как теплые руки матери. Он делает шаг вперед, и в этот момент… тяжелая ладонь ложится ему на плечо. Мир дергается, голоса обрываются и свет гаснет. Все исчезает. Тэхена будто грубо выдергивают из реальности и без предупреждения швыряют в темноту, густую и липкую. Он оборачивается и замирает. Перед ним — лицо, до боли знакомое и родное… когда-то. Сейчас глаза кажутся чужими и отталкивающими. Внутри что-то сжимается. — Я тебя создал, — грубый властный голос режет тишину, — без меня ты никто! Ты должен быть на моей стороне. Тэхен пытается сделать шаг назад, но тяжелые ладони держат его, словно чугунные цепи. — Я не пойду за тобой! Темнота вокруг будто сгущается сильнее. — Ты готов все бросить ради каких-то глупых принципов? — голос становится жестче. — Зачем? Ты же все потеряешь. Тэ сжимает кулаки, его сердце бьется глухо и тяжело. Он собирает остатки своего здравого смысла, прячет подальше разбитое сердце и спокойно произносит: — Потому что я не могу по-другому. И в ту же секунду —темнота накрывает его с головой. Поглощает полностью как огромный монстр. Только слышно, как смыкается огромная пасть чудовища… Тэхен резко открывает глаза и садится на постели. Кровать громко скрипит, возвращая в реальность. Резкий вдох рвет грудную клетку. Он сидит на кровати, сжимая простыню и пытаясь поймать принять реальность. Перед ним комната — темная, настоящая, и уже по-своему родная. Сон. Это был сон. Он проводит ладонью по лицу, чувствуя, как холодный пот остывает на коже. Сердце все ещё быстро колотится. Среди шума собственного сердца он вдруг различает посторонние звуки — глухие удары за стеной и звон металлической цепи. Звук пробивается сквозь стену, такой знакомый, почти привычный. Тэхен замирает и слушает. Удары идут ритмично. Тяжело. Настойчиво. Как будто кто-то снова крушит что-то у себя в квартире. Или… себя. Металл скрипит, цепи звенят, и почему-то… это успокаивает. Тэ закрывает глаза, прислушиваясь к звукам за стеной, и постепенно чувствует, как выравниваются собственное дыхание и сердцебиение. И в этой странной, чужой, почти пугающей симфонии глухих ударов и звона железа — он вдруг находит опору. Как будто не один. За этой стеной тот, кто кажется также не может спать, избегая своих внутренних демонов.

***

День на работе не задается с самого утра: Хосок ворчит, словно старый разваливающийся дед, все валится из рук, еще и пятилетний ребенок добавляет «ярких красок» в серую жизнь Тэ, пролив на его брюки брусничный соус. Но все это не так удручает его, как навязчивые мысли о ночном кошмаре. В голове все чаще всплывает вопрос: вернись Тэхен в прошлое- поступил ли он иначе, сделал бы иной выбор. Ощущение моментальной тошноты, подкатывающей к горлу, дает понять: не поступил бы. Быть марионеткой в руках монстра и своими руками портить людские жизни Тэхен не способен. От размышлений его отвлекает звон колокольчика на двери. Невысокий пожилой мужчина с гипсом на руке медленно входит в кофейню, оглядывая свободные столики. Мысли невольно возвращаются к Чонгуку, к его перемотанным рукам и ночным попыткам выбить дух из боксерской груши... ногами, скорее всего. Бедная груша! И все-таки… какая странная эта жизнь. Смог бы когда-нибудь Тэхен почувствовать общность с таким, как Чонгук, если бы не собственное… «грехопадение»? Однако и сам сосед, несмотря на все свои старания отталкивать людей, не производит впечатления местного в этом богом забытом районе. Любопытство явно начинает брать верх, а Тэхен не привык его игнорировать.

***

Несколько часов спустя... — Чонгук! — Настойчивый стук в дверь разносится по всему старому дому, сотрясая стены. Кажется, даже потолок за спиной Тэхена вздрагивает, и с него с тихим шорохом осыпается штукатурка. — Чонгук! Я знаю, что ты дома! Я слышу, как ты материшься! Кажется сегодня утром вместе с брусничным соусом малыш пролил на Тэхена немалую дозу смелости. — Чонгук! За дверью что-то глухо гремит. Кажется сосед старается игнорировать весь этот концерт, но собственная неклюжесть выдает его с головой. Дверь распахивается резко, почти раздраженно, и перед Тэхеном вырастает молчаливая осуждающая гора. Взгляд у Чона тяжелый. Он буквально сканирует Тэ сверху вниз, не торопясь, не упуская ни одной детали. Останавливается на тарелке в его руках, от которой поднимается пар и исходит ароматный пряный запах. Топпоки. Вопросом служит его приподнятая бровь. — Ты… — Тэхен сглатывает, внезапно ощущая, как вся его бравада начинает предательски стекать куда-то в тапки, — ты своими… ну… кривульками забинтованными наверняка ничего нормально себе приготовить не можешь. А много булочек тебе вредно. Сам сказал. Он морщится сам от себя. Гениально. Просто блестяще, Тэхен! — У тебя вчерашние алкаши последнюю каплю здравого смысла украли? — наконец звучит в ответ, лениво, почти безэмоционально. И вот, что странно — в этом нет ни капли угрозы. Тэхен даже позволяет себе слабую улыбку. — Да брось. Когда ты вообще в последний раз ел что-то горячее? Тут, между прочим, сыр… и кунжут еще… и соус вкусный, я старался. Он уже почти начинает верить в свою же уверенность. Почти… Пока не замечает, как Чонгук медленно разминает шею… Точно так же, как вчера, перед дракой… Тот же хруст и ленивый наклон головы. Ой. Тэхен инстинктивно делает полшага назад, уже прикидывая, насколько быстро он сможет добежать до своей двери и закрыться изнутри на все замки этого мира. Но… — Давай сюда свои топпоки. — Чего? — Оглох? — Чонгук протягивает руки. — Давай. И это звучит так буднично, что мозг отказывается сразу принимать происходящее, но тело срабатывает быстрее. Тэхен почти с торжественностью протягивает тарелку, как будто вручает что-то важное. Чонгук берет ее аккуратно — бинтами, плотными, грубыми, скрывающими пальцы почти полностью. Его движения медленные, но уверенные. А в следующую минуту происходит… нечто! Гук уже разворачивается, собираясь уйти внутрь, но вдруг замирает и, не оборачиваясь, бросает через плечо: — Пиво будешь? Пауза. Внутри Тэхена что-то щелкает, и он вдруг понимает, что улыбается своей фирменной квадратной улыбкой. По-настоящему. Кажется впервые за… черт знает сколько времени. — Буду, — отвечает он, делая шаг вперед. И, не раздумывая больше ни секунды, следует в чужую квартиру, которая, почему-то, больше не кажется такой уж чужой.