Новый смысл в старых стенах

***

— Тэхен, рано или поздно тебе придется выйти. Открой, давай поговорим! Голос за дверью глухой, уставший и… почему-то слишком спокойный для человека, который вчера едва избежал реанимации. Тэ не отвечает, только на цыпочках подходит к двери и осторожно смотрит в глазок. Сердце пропускает удар. За дверью Чонгук… побитый… сильно. Синяк под глазом уже наливается темным, почти фиолетовым, губа разбита, руки снова перемотаны тугими бинтами… Заматывался он явно сам, в полубессознательном состоянии, с мыслью «и так сойдет». И при всем этом голос у него слишком спокойный… сдержанный. Как будто это не он вчера стоял на коленях в клетке, сплевывал кровь и улыбался так, что у Тэхена все внутри сжималось в тугой узел. Его выдает только голос — чуть хриплый и сильно уставший. Но все же спокойный… И от этого становится только хуже. После вчерашнего боя им так и не удалось поговорить. Ким просто развернулся, как только объявили победителя, и вышел. Потому что если бы остался — либо закричал бы, либо… сделал что-то, о чем потом пожалел. Крики и удары до сих пор звенят в ушах. А перед глазами — одна и та же картина: Чонгук на коленях, а на губах кровавая улыбка… чертова улыбка. И от этого хочется залезть под одеяло, закрыться от мира и… выть. Потому что впервые в жизни Тэ не понимает, как помочь. И хуже — он не уверен, что вообще имеет на это право… Все слишком запутано. — Тэхен, пожалуйста. Мне жаль, что тебе пришлось это увидеть. Ким закрывает глаза, медленно вдыхает, щелкает замком и открывает дверь. И сразу же ловит на себе взгляд заплывших глаз. — Ты серьезно сейчас?! Чонгук замирает на секунду. — Я… — глубокий вдох, — могу зайти? Пауза. Короткая, но очень напряженная. — Нет, — просто и четко. Чонгук моргает (насколько вообще может в его состоянии). — Что? — Нет, — повторяет Тэхен, уже жестче, — нельзя. Тишина буквально вибрирует между ними. — Тэхен… — Ты издеваешься? Ты реально стоишь сейчас у моей двери, весь разбитый, как будто тебя переехал грузовик, и говоришь, что тебе жаль, что я это увидел?! — его голос срывается. — Ты думаешь, я бы не заметил твою побитую рожу после боев? Или купился бы на что-то вроде «поскользнулся в ванной, упал, ударился… раз десять подряд»?! Он смеется, коротко и нервно. И сам же понимает, что перегибает. Они, по факту, друг другу никто… Но почему тогда так больно? — Возможно, я в твоих глазах слишком наивен, — слова сыплются быстрее, чем он успевает их фильтровать, — слишком глуп для этого твоего… взрослого мира, где люди по расписанию ходят ломать друг другу лица… Он делает шаг вперед. —… Но знаешь, я в своей жизни тоже похлебал немало дерьма! И я правда думал, что мы можем… — он запинается, злится на себя за это «мы», — что можем сдружиться хотя бы на фоне того, что у нас обоих все не так уж радужно, но можно научиться жить дальше… Пауза. —… И я очень хотел вытащить тебя из твоей клетки, — тихо добавляет он, — но если ты туда возвращаешься добровольно каждый чертов раз, как на работу, то извини, смотреть на это я не хочу. Чонгук молчит, и по его спокойному поведению сложно понять, что он чувствует. Эмоции можно было бы прочитать на лице… если бы оно не было похоже на один сплошной синяк. — Я просто хочу поговорить, — наконец выдает он раздражающе спокойно. — О чем? — Ким разводит руками и заводится с новой силой, — О том, как ты по ночам добровольно получаешь по лицу? Или о том, как решил просто не упоминать об этом? Это хобби у тебя такое — «попробуй не умереть за деньги»?! — Это не так. — Уходи, Чонгук, пожалуйста, — голос звучит уже тише, словно силы иссякли окончательно, — мне скоро на работу, а у меня до сих пор в носу запах твоей крови. — Он сухо усмехается. — Отличный аромат для начала дня, знаешь ли… Тяжесть атмосфере добавляет мерцающая лампочка в подъезде — она нервно подергивается, то заливая пространство бледным светом, то на миг погружая все в серую тень, словно даже свет здесь не выдерживает того, что происходит между ними. —… Мне нужно собраться с мыслями, — добавляет он, — а тебе — наложить мазь на все свои синяки… Хотя будет проще принять душ из мази, чем мазать отдельные участки. Он поднимает на Чона усталый взгляд. — Нужны будут бинты — напиши сообщение, и я подложу их тебе под дверь. Это звучит почти… заботливо, и от этого становится больнее. Тэхен, больше не глядя в лицо соседу, резко разворачивается, уходит в ванную и захлопывает за собой дверь чуть громче, чем нужно — слишком резко, слишком показательно, как будто этим ударом пытается поставить точку в разговоре. Тишина. Несколько секунд она висит между стенами плотным, тяжелым воздухом, в котором все сказанное будто застревает и не хочет растворяться. А затем слышно, как осторожно прикрывается его собственная входная дверь, а затем раздается резкий хлопок соседской двери, от которого коридор словно вздрагивает. И тишина на этаже становится оглушающей.

***

      …Я стучу в твое сердце, как будто назло всему       Не оглядываясь назад, я стою на самом краю, прямо у обрыва       Больно, слезы, но мне все равно, могу ли я вообще?       Если это ты — мне плевать на все, ты — мое спасение       Даже если будет остро и я снова порежусь — это тоже часть моей истории       Я прошел через боль, возможно, в этом причина моей вечной борьбы с собой       Да, я нашел ответ и продолжаю двигаться вперед       Могу ли я к тебе прийти?       Ведь это еще не конец… Из гостиной тянется тонкий звук музыки — негромкий, почти фоновый. Медленный трек о человеке, с удивительно похожей судьбой… Слова тонут в воздухе, но настроение песни — остается, оседает плотным липким слоем. Квартира Чонгука — пустая до раздражения. Не уютная и не живая. Темные стены, минималистичная мебель, заваленные бинтами и мазями поверхности — как будто здесь не живут, а пережидают между чем-то важным и чем-то неизбежным. Здесь нет фотографий, нет забытых чужих вещей, и нет ни одного следа того, что в этой квартире когда-либо звучал смех. Только тишина. Такая, к которой привыкаешь настолько, что потом уже не можешь находиться в шуме. Сам хозяин стоит в ванной. Опирается ладонями о холодную раковину и смотрит на себя в зеркало, будто пытается найти в отражении ответ на вопрос, который сам же не решается задать вслух. Синяк под глазом уже темнеет, расползается по коже тяжелым темным пятном. Губа разбита, на скуле — тонкая полоска ссадины. Костяшки сбиты, бинты намокли и потемнели, как будто впитали в себя все, что происходило вчера. Изображение в зеркале до боли привычное. Слишком. Он снова вернулся к тому, от чего пытался уйти. Но разве решает он… Парень медленно выдыхает. Пальцы находят край раковины и сжимаются до побелевших костяшек. Руки болят нещадно, но то, что на душе, — больнее. И там ни мазь не нанесешь, ни пластырем не заклеишь… — Бывало и хуже, — тихо говорит он своему отражению. Голос чужой и хриплый. Гук открывает аптечку, достает мазь, выдавливает на пальцы чуть больше, чем нужно, и подносит руку к лицу. В этот момент в голове, по какой-то необъяснимой причине, всплывает вовсе не удар и не бой, а взгляд Тэхена — живой, разочарованный, наполненный болью. Чонгук морщится, будто это больнее, чем любое попадание в челюсть. Для него это тоже какой-то новый уровень самоуничтожения. Впервые за очень долгое время ему искренне важны чувства другого человека, важно то, что этот человек думает о нем. Он касается скулы слишком резко… Боль вспыхивает мгновенно. Чонгук шипит сквозь зубы, но руку не убирает. Как будто ему нужно это почувствовать. Как будто без этого он не до конца понимает, что происходит. Музыка за стеной тянется дальше — голос в колонках просит впустить его, сожалеет о том, что опоздал, и о том, что иногда люди уходят не потому, что хотят, а потому что иначе не умеют. Чонгук прикрывает глаза на секунду. — Это его не касается, — повторяет он сам себе как мантру. Самоубеждение, которое должно было все упростить, отрезать, поставить границу… Он открывает глаза, смотрит в зеркало и понимает — не сработало. Потому что перед глазами чужой взгляд, беспокойство и боль, а Чонгук тому причина. Парень проводит рукой по лицу, размазывая остатки мази и собственные мысли, и снова смотрит на разбитое лицо в зеркале. Впервые за долгое время в его взгляде нет ни злости, ни привычной уверенности. Только вопрос, на который он не знает ответа. Новая песня доигрывает до припева:       … Поглоти эту жизнь, пока твое сердце не насытится       Если хочешь, ты можешь получить все… Музыка звучит слишком громко для такой тихой квартиры, и слишком точно. Чон усмехается. Получить все… Больше года он жил так, чтобы у него не было причин за что-то цепляться. И сейчас ему по-прежнему почти нечего держать. Нечего, кроме… Он замирает, потому что мысль обрывается сама собой. И вместо нее — чужое лицо. Слишком живое для этой квартиры, слишком настоящее для его уже привычной мрачной жизни. Он делает шаг назад, опирается спиной о холодную плитку и медленно съезжает вниз, садясь прямо на пол ванной. Голова откидывается назад, глаза закрываются. Музыка все еще звучит. До слуха Чона доходит фраза, словно адресованная исключительно для него:       … В том, что выходит за рамки контроля,       Есть своя красота… Гук вдруг понимает, что дело вовсе не в боях и не в той ноше, которую он несет. Он уже давно научился с этим справляться. Всегда умел. Проблема в другом: он не умеет принимать… когда его ждут и за него беспокоятся. Когда на него смотрят так, будто он может быть больше, чем просто человек, который выходит в клетку на бой. Он тихо и безрадостно смеется. В голове всплывает воспоминание, как утром прозвучало обиженное «нет». Как его не пустили, не выслушали. И, черт возьми, это задело сильнее, чем любой удар. Чонгук открывает глаза и смотрит в потолок. — Идиот! — Говорит он себе уже без злости. — Ты реально идиот. Пауза, длинная и тяжелая. А потом он медленно поднимается на ноги и снова смотрит в зеркало… Тот же человек, те же раны. Но взгляд…чуть более осмысленный и живой. Он тянется к раковине, смывает остатки мази с пальцев, проводит водой по лицу. Морщится от боли. Музыка заканчивается и комната снова тонет в тишине. А внутри — что-то меняется. Что-то еще не оформилось до конца, но уже не дает отступить назад.

***

Вечер встречает Тэхена усталостью. Той самой, изматывающей, которая не в теле, а в голове. Когда руки делают все на автомате, а мысли крутятся по одному и тому же кругу, не давая выдохнуть. В голове все еще прокручивается утренняя сцена: взгляд побитого Чона и его просьба поговорить, собственная вспышка эмоций и то самое «нет», которое до сих пор неприятно отзывается где-то под ребрами. — Молодец, Ким Тэхен, — бормочет он, поднимаясь по лестнице, — гениально! Просто блестяще! Он делает шаг на последнюю ступеньку — и замирает. У его двери лежит пакет. Аккуратный… слишком аккуратный для его подъезда. Парень медленно наклоняется, поднимает и заглядывает внутрь. Пирожные. С клубникой. Красивые и свежие. Купленные явно не в их районе, а в каком-то фешенебельном заведении, куда молодые люди приходят, чтобы сделать красивые фото для Instagram. Он моргает, пытаясь представить побитого Чонгука в такой… локации. — Да ты издеваешься! — тихо выдыхает он. Пакет оказывается на собственной кухне. Тэ смотрит на него еще пару секунд, а потом резко отворачивается. — Не работает, — сообщает он вслух соседской стене, — мы не в дораме. Я не растаю от десертов. Пауза. Он снова смотрит на пирожные. — Хотя выглядит как хорошее извинение… Он трет лицо ладонями, тяжело выдыхает и, будто спасаясь от собственных мыслей, хватает ноутбук. Открывает браузер и делает то, что всегда спасало его в ситуациях неопределенности — собственное расследование. Поисковик браузера оживает: «Чон Чонгук бои ММА» Результаты появляются мгновенно. Интернет выдает фото, видео, заголовки: «Непобедимый». «Голден макнэ ММА» «Загадочное исчезновение бойца, подающего большие надежды». Тэхен просматривает содержимое. На фотографиях и видео — не просто боец, а человек, у которого в глазах горит жизнь. Толпа ликует, соперники отступают, будто признавая поражение еще до финального удара. Судя по статьям, в этот спорт Чонгука привел его отец — известный боксер начала девяностых, который получил травму во время боя и был вынужден уйти на пике. Первый свой бой Чонгук выиграл в семнадцать лет и с тех пор не проиграл ни одного. А потом… на вершине собственной карьеры он резко исчез. Без объяснений. Дальше следует поток статей с сомнительных, малоизвестных сайтов. В одних — упоминания полиции, запрещенных веществ и насилия над фанатками. В других — обвинения в крупных денежных махинациях и ставках на бои… Грязь. Одним словом. Ким резко закрывает браузер. Пальцы зависают над экраном… Он делает глубокий, медленный выдох. Очень медленный. И снова открывает поисковик, но на этот раз печатает свой псевдоним. Перед глазами всплывают собственные статьи и громкие заголовки: «Голос правды», «Великий разоблачитель», и последнее: «Куда пропал самый загадочный и правдивый журналист современности». Парень медленно и безучастно листает страницы. А затем останавливается и долго смотрит куда-то поверх экрана компьютера. Мысль в голове не дает покоя: они с Чонгуком похожи гораздо больше, чем кажется. Не поверхностно, не в духе «у нас было тяжелое прошлое». Это глубже, гораздо глубже. Они — два человека, которые однажды все потеряли и нашли разные способы не утонуть. Один из них просто плывет, как может. А второй пытается его вытянуть — чтобы хоть на секунду почувствовать себя полезным. Ким закрывает крышку ноутбука. Его взгляд падает на пирожные в полупрозрачной коробке, выглядывающие из пакета. Клубника сверху яркая, почти вызывающе живая на фоне этой квартиры. Он слабо усмехается. — Идиот, — бормочет он. — Два идиота. Он резко поднимается на ноги и идет к двери. Выходит в подъезд и останавливается у соседской квартиры. Поднимает руку, замирает, а затем громко выдыхает, будто собираясь с последней решимостью, готовясь постучать… — Тэхен. Голос сзади звучит слишком неожиданно. Он вздрагивает и резко оборачивается. Чонгук медленно и тяжело поднимается по лестнице. В его забинтованной руке пакет, из которого подозрительно торчат бутылка соджу и несколько пачек рамена… слишком много для одного человека… Они замирают и смотрят друг на друга. Кажется, что неловкость между ними можно буквально потрогать. Чон переводит взгляд на пирожные в руках Тэхена. Тэ смотрит на пакет в руках Чонгука. Пауза… долгая… очень. — Ты серьезно? — Тэхен поднимает бровь, — Решил меня откормить, чтобы я застрял в дверном проеме и не смог сбежать от разговора? Чонгук на это лишь едва заметно усмехается. — План был не настолько продуманным, — тихо отвечает он, — но звучит неплохо. Ким закатывает глаза, но уголок губ предательски дергается. Тишина между ними уже не такая тяжелая, а мигающая лампочка даже добавляет происходящему странного «шарма». Парень смотрит на соседа очень внимательно: на синяки, на разбитую губу, на усталость в глазах. — У тебя один шанс, — говорит он наконец. — Один. Пауза. — Заходи. Чонгук замирает, будто не сразу верит. — Но, — добавляет Тэхен, уже строже, — ты мне расскажешь все! Чон лишь серьезно кивает в ответ. Его плечи немного расслабляются, словно впервые за долгое время с них действительно спадает хоть часть напряжения. Тэ отступает в сторону и открывает собственную дверь шире. — И если ты попытаешься что-то скрыть… — он прищуривается, — я сам съем все пирожные и выпью все соджу. — Это угроза? — Это мотивация. На секунду между ними действительно мелькает что-то легкое, почти… нормальное. Как будто они просто два соседа, которые случайно пересеклись вечером у двери и сейчас зайдут пить чай и обсуждать погоду. Как будто между ними не было железной проволоки клетки, утреннего «разговора», не было этих взглядов, от которых до сих пор неприятно тянет внутри. Чонгук заходит внутрь вторым. Медленно и аккуратно закрывает за собой дверь, будто боится лишним звуком что-то разрушить. Но все равно замок щелкает слишком громко. Он неуклюже разувается, ставит кроссовки рядом — слишком ровно, слишком старательно, как будто это сейчас важно. Тэ проходит вглубь квартиры, бросает пакет с пирожными на стол, не оборачиваясь. У Чонгука же пакет шуршит в руках. Соджу тихо стукается о банку рамена, и этот звук почему-то кажется оглушающим. В квартире повисает тишина, густая и неловкая. Та самая, в которой даже дыхание звучит очень громко. Они оба это чувствуют и, кажется, одновременно, как по команде, решают не смотреть друг на друга. Ким делает вид, что занят чем-то невероятно важным — переставляет тарелку, которой не пользовался уже неделю. А Чонгук (суровый боец, который вчера уложил здоровенного бугая) скромно изучает пол… Ооочень внимательно! С таким видом, будто там сейчас откроется смысл жизни. Они стоят в одной комнате, на расстоянии пары шагов, а ощущается будто на разных концах света. Пауза затягивается и становится почти осязаемой будто перед чем-то важным… и страшным. Потому что сейчас нужно говорить. А говорить — значит открываться. А открываться — это… Чонгук усмехается себе под нос, нервно и почти беззвучно. — Черт, — бормочет он, проводя рукой по волосам. Тэхен поднимает взгляд. — Что? Гук на секунду задумывается, стоит ли вообще это озвучивать. И все-таки выдает: — Ощущение, будто мне сейчас нужно будет снять трусы и вывернуть их наизнанку. Пауза. Тэхен за секунду краснеет как помидор, но быстро берет себя в руки и фыркает. — Ты только… предупреди меня заранее. Я хотя бы сяду. И, не дожидаясь ответа, плюхается на диван. Чон же так и остается стоять с пакетом в руках. Неловко… Слишком неловко для человека, который вчера спокойно выдерживал мощные удары. — Ты собираешься там прописаться? — пытается язвить от нервов Тэхен, — или все-таки зайдешь в зону «разговоров, от которых хочется исчезнуть»? Уголок губ Чона дергается. Он проходит внутрь, ставит пакет на стол, и только теперь позволяет себе снова посмотреть на соседа. — С чего начать? — тихо спрашивает он. Ким смотрит на него в ответ и впервые за все это время не отводит взгляд. — С правды, — отвечает он. — Попробуем что-то новое. И в комнате снова становится тихо, но уже иначе. Не неловко, а … напряженно. Как перед тем, как кто-то наконец скажет то, что слишком долго держал внутри.