Твой розовый сад. Том I

      — У тебя что, запор??? — подбежал Феликс к другу, что, прихрамывая, возвращался к ним. — И какого хрена ты хромаешь? Ты что, драку за право посидеть в туалете с кем-то устроил? И что это за царапина? — он ткнул парня в щеку.       — Да просто шнурки развязались, пока я спускался по лестнице. Я наступил на них и упал.       — У тебя разве не туфли? — Ли недоумённо уставился на друга, а после опустил взгляд на его ноги. Кеды. Странно. Он был уверен, что Чонин сегодня был в туфлях!       — О чём ты, Феликс? — усмехнулся тот, а после похлопал друга по плечу. — Тебе действительно не помешало бы отоспаться.       — Да, я… я думаю, ты прав, — парнишка покачал головой и потёр глаза. Привидится же такое…       Большая перемена пролетела также незаметно, как и все лучшие уроки. Радовало лишь то, что осталось всего три урока, после которых Феликс был свободен, словно птица. Но сидеть за ними ему было совсем неохота. Поэтому Ли решил быть счастливым, схватил портфель, даже не спросив разрешения у учителя, встал с места и выбежал из класса. Вроде бы, его окликнули и даже побежали за ним, но парнишка был быстрее. И проворнее. Так что он легко пробежал и через охрану, и даже через школьное КПП, и наконец-то вдохнул полными лёгкими замечательного воздуха свободы.       В трамвае народу был полный вагон. Феликс чувствовал себя, как селёдка в бочке. Даже присесть негде было. Ужасно тесно. Даже ореху негде было упасть. Все места, естественно, были заняты, и парнишке пришлось стоять, зажатый между каким-то полным мужчиной и чьей-то чрезмерно огромной женской грудью. Такое себе, конечно, ощущение, но выбора не было. Транспорт всё равно тронулся с места. Было тесно, душно, ноги затекали, а личное пространство сейчас казалось самой недосягаемой мечтой. Неужели так много людей занимаются тунеядством в наше время? Почему же в вагоне так много людей в дневное время суток, когда все должны быть на работе?       Иронично, что Феликс себя в список этих самых, занимающихся тунеядством, не включал. Точнее, даже не думал об этом. Ведь, где они, а где Феликс? И вообще, он едет делом заниматься! Пусть и немного не тем, которым следовало бы, но всё же. Делом, ведь! А не как все эти бездельники, бегущие с работы чтобы подольше посидеть у телевизора.       В мире Феликса действительно всё было слишком просто: неработающие люди — значит плохие, слабые, ничего не добившиеся люди. И такой жизни Ли панически боялся. Отец всегда ему твердил о том, что если он не будет трудится, станет таким же, как и «все они», никому ненужными, ничего не добившимися отбросами общества, которые лишь кислород и место на Земле растрачивают, которых итак мало осталось. В его понятии, найти работу было очень легко. Ведь он всегда легко её находил (хм, интересно, почему). И он даже не представлял, как можно лишиться работы, быть уволенным или не найти её. Таких людей он твёрдо считал глупыми, необразованными и слабыми. Не то, чтобы он прям презирал их. Ему было просто некомфортно находиться в компании таких людей. Ведь отец часто говорил ему, что если он будет вестись с подобными людьми, они «испортят» его, и тот вступит на «не тот» путь. Феликс и этого панически боялся. Так что как можно больше старался избегать таких людей.       Иронично, что у Хёнджина тоже не было работы. И денег. Чего же тогда в нём другого, Феликс? Почему же ты от него так не отталкиваешься, как от остальных «недостойных»?       Из мыслей его вырвала кондукторша, что потрясла его за плечо:       — Господин, это конечная, — сказала она после того, как прочистила горло. — Вы собираетесь выходить?       — А-а-а…? А! д-да, конечно, — парнишка мотнул головой, а после схватил свой портфель и выбежал из трамвая.       — А за проезд заплатить?! — выкрикнула кондукторша, но тот её уже не слышал.       Вот уже виднелся знакомый забор обветшалого, но по-своему грациозного особняка, который, кстати, словно стал лучше выглядеть. Ярче, что-ли? Феликс остановился у ворот, глубоко вдыхая, а после медленно выдыхая. Воздух тут всегда был особенный: лёгкий, со сладковатым привкусом роз, что сладкой патокой оседали на корне языка. За решётчатой калиткой ворот виднелся прекрасный сад, что уже начал приобретать багровый цвет, а также вековой фамильный дуб, на котором ветер раскачивал качели. Интересно, смогут ли они его выдержать, или верёвки слишком старые, учитывая век, когда их повесили? А может, их меняли?       Вдруг на душе Ли стало беспокойно. Что-то мешало ему перешагнуть порок территории особняка. И всё дело было в мыслях о Хёнджине. А вернее, о его истории. Что он ему скажет? Сможет ли он говорить с ним так, как раньше? Как отреагирует мужчина, узнав, что тот уже знает всю правду? Стоит ли вскрывать карты, или сделать вид, что он ничего не знает?       — Феликс? Ты чего там стоишь? — голос по ту сторону забора выбил его из тёмных пучин своих разъедающих мыслей. Прямо перед ним стоял Хёнджин в кремовой рубашке и коричневых приталенных брюках. Одежда казалась новой. Лишь крой и ткань выдавали её истинный возраст. У герцога в руке было ведро воды и небольшая садовая лопатка.       — Я, я… — смутился тот, не зная куда себя деть, и начал оглядываться по сторонам — только бы не смотреть на Хвана. Не смотри, не смотри! Нет, не надо! Несмотринесмотринесмотринесмотри… И Феликс зажмурился.       — Проходи, — вздохнул мужчина и сам открыл калитку. — Я уже почти закончил. Ты как раз к чаю, — он улыбнулся, пытаясь разрядить обстановку.       — Ч-чай… д-да… — Ли заправил прядь волос за своё ухо, а после прокашлялся, проходя вперёд, но натыкаясь на Хёнджина, который попытался отойти в сторону, чтобы пропустить его, а тот случайно подвинулся в ту же сторону, чтобы пропустить мужчину. Тот вновь подвинулся, за ним подвинулся и Феликс, с желанием тоже уступить дорогу.       — Так… Феликс, — герцог аккуратно взял его за плечи и просто потянул на себя, после чего закрыл калитку и повёл парнишку в дом.

***

      — Рассказывай, что случилось, — мужчина долил в полупустую чашку Феликса чая, после чего отложил чайник и облокотился о кухонную столешницу. — Ты всё молчишь и смотришь в одну точку. Тебя что-то беспокоит?       — Да! То есть… Нет! То есть… не совсем… — замялся тот, опустив взгляд в пол, начав теребить свои пальцы. — Просто не выспался, — тяжело вздохнул.       — Можешь вздремнуть сейчас, если хочешь. Ложись на диван, я принесу тебе одеяло и подушки, — Хван кивнул в сторону дивана в гостиной, что было объединена с кухней.       — Нет, нет, не стоит! — мотнул головой парнишка. — Всё в порядке. Дома посплю. Тем более, я не могу уснуть без своей любимой мягкой игрушки…       — Ох, вот оно как, — понимающе кивнул Хёнджин, а после слегка улыбнулся. — Я тоже в твоём возрасте не мог уснуть без плюшевого зайчика, который сшила мне сестра. Он был моим оберегом очень долгое время… пока не потерялся.       — А почему же он потерялся? — тот сжал в руках чашку, всё ещё не осмеливаясь посмотреть на герцога.       — Долгая история, — Хван посмотрел в сторону стеклянной двери, что вела на крытую террасу на заднем дворе. — Вернее, игрушка не терялась, — он вздохнул. — Я сам её выбросил.       — Сам? Но зачем??? — Феликс поднял полный недоумения взгляд на мужчину. — Раз она тебе так дорога… Почему ты её выбросил?       — Знаешь… часто воспоминания делают нам больно, — он посмотрел на своё отражение на поверхности чая в чашке. — И иногда… бывает легче, когда избавляешься от вещи, которая приносит тебе воспоминания. Тем более, не вечно же жить мне в прошлом, верно? Время идёт, я становлюсь более старшим, более опытным, более зрелым. Был бы я зрел, если бы выбирал цепляться за прошлое, которого уже нет? Игрушки это, конечно, хорошо. Но если они приносят боль или заставляют тебя оставаться в прошлом… зачем хранить их?       — А сейчас? — парнишка отложил чашку, начав теребить край своей толстовки. — Разве и сейчас тебе тоже не больно? Когда ты вспоминаешь об… этой игрушке?       — Больно, конечно, — кивнул Хёнджин. — Поэтому я её и выбросил. Чтобы не вспоминать ту ночь так часто.       — Ту ночь?       — Когда убили всю мою семью. Это произошло в этом доме, — он вздохнул. — Я помню всё: и крики, и кровь, и запах смерти, который, порой, всё ещё преследует меня куда бы я ни пошёл. Странно, из всё моей жизни я лучше всего помню именно этот день.       — Мне… очень жаль, — Ли пожал губы. — Наверное… наверное — это тяжело. Потерять родителей…       — Да. Поэтому надо ценить семью пока она есть сейчас. Ведь никогда не знаешь, когда видишься с семьёй в последний раз, — мужчина взял чайник со стола и залил туда новую порцию кипятка. — Не заметишь, как будешь скучать по ночным сказкам матушки, по душной заботе нуны, по назойливости маленькой сестрёнки… По пению другой сестры. Даже по нотациям и чрезмерной строгости отца, который ожидает от тебя больше, чем ты можешь ему дать. Я в своё время не ценил. И сейчас сильно об этом жалею. И не хочу, чтобы кто-то повторял моих ошибок.       — Даже… даже если тебе кажется, что твои родители душат тебя? — Феликс робко поднял взгляд на герцога.       — А они душат?       — Они… иногда, — кивнул он. — Точнее, я боюсь разочаровать их. Мне кажется, отец хочет видеть во мне учёного или врача.       — Тебе кажется, или он хочет? — Хван долил парнишке чай.       — Я… мне… — в горле пересохло. Как ему отвечать на этот вопрос?! Он даже никогда не думал об этом!       — Феликс, так тебе кажется, или он действительно ожидает от тебя каких-то успехов в сфере науки? Ты спрашивал у него?       — Нет, я не… я не спрашивал… — тот опустил голову. — Но почему-то я уверен, что он не одобрит моё увлечение рисованием…       — Почему же ты так думаешь?       — Потому что он всегда игнорировал мои просьбы, когда я просил его записать меня в художественную школу когда мне было семь. Я всё ходил за ним хвостиком, а он бормотал что-то про проект и горящие сроки. Ну и я перестал наседать, так как понял, что он просто уходит от ответа и не собирается отдавать меня в художку.       Хёнджин сначала немного помолчал, глядя то в сторону заднего сада, то на парнишку. А после тяжело вздохнул и сел за стол и подпёр щеку рукой.       — Феликс, ты… — попытался он заговорить так, чтобы его слова не звучали резко. Хотя ему сейчас очень хотелось хорошенько того за плечи встряхнуть и вбить в его инфантильную голову то, что всегда надо разговаривать и не строить свои выводы на одних лишь догадках. Но мужчина быстро успокоился и громко выдохнул. — Послушай меня сейчас внимательно, пожалуйста. Сказал, что он бормотал что-то про горящие сроки? Может, он был занят? Может, как бы жестоко это ни звучало, в те дни ему было немного не до тебя из-за какх-то своих проблем? Не каждый во время какого-то своего стресса способен думать о других или о просьбах других. Ты спрашивал у него после того случая? Или перестал?       — Нет, я… я перестал, — Ли вновь опустил взгляд.       — М-м-м, а мне ты казался упрямым, — герцог посмотрел в сторону стеклянной двери. — Я бы ушёл в художественную школу без спроса отца. В целом, так оно и было. Мне было восемь, когда я в тайне от отца перевёлся в художественный класс. Он ничего не знал, пока не решил преждевременно окончить моё обучение в Эрхам. Не говорю, что мой поступок — пример для подражания. Нет, не совсем. Он безрассудный. Но я к тому, что упрямым надо быть, когда дело касается твоей мечты.       — Мечты…? — Феликс тоже перевёл свой взор на дверь. — Я даже не знаю, моя ли мечта — рисовать. Или это вещь, которую мне с детства привил папа. Я вообще не знаю, чего я хочу, — он опустил голову и зарылся руками в свои волосы. — Я не знаю, кем я хочу стать. Но отец говорит, что рано или поздно я должен буду унаследовать его компанию и всё, что он так тщательно годами взращивал, его детище.       — А ты сам этого хочешь? — мужичина взглянул на лицо напротив.       — Я… не знаю, — честно признался тот. — Правда, я не- я не знаю, — его голос сорвался, а из глаз потекли слёзы. — Я не знаю, чего я хочу! Каждый в моей жизни что-то от меня хочет, но я сам не знаю, чего я хочу! Папа хочет, чтобы я ушёл в творчество, отец хочет, чтобы я унаследовал его компанию, тётя хочет, чтобы я стал учёным, классная руководительница ожидает, что я стану врачом! Но никто никогда не спрашивал, чего я хочу! — он закрыл лицо руками, его плечи подрагивали в громких рыданиях. — А я… я просто тишины хочу! Чтобы все, блять, меня в покое оставили!       — Поэтому ты сбегаешь сюда? — после пару мгновений тишины, нарушаемой всхлипами Феликса, тихо спросил Хван. — Знаешь, что избеганием проблемы не решить? Тебе рани или поздно придётся столкнуться с неизбежным. Тем, что ты это неизбежное отсрочиваешь, ты лишь делаешь хуже, в первую очередь — себе. Лучше, поговори с отцом.       — Он… он не поймёт меня. Между нами уже давно пропасть, слишком огромная, чтобы перешагнуть её.       — Почему бы тебе не построить мост? — он облокотился о спинку стула и скрестил руки.       — А если он сломается, и я сорвусь в пропасть?       — А что будет в этой пропасти?       — Темнота, тишина… одиночество, — Ли опустил взгляд, а его голос понизился до шёпота. — И холод. А я не люблю холод.       — Почему ты так уверен в том, что всё будет именно так? — мужчина встал с места, подошёл к столешнице, взяв оттуда яблоко, что не так давно сорвал в своём саду, а после поставил его перед Феликсом.       — Потому что… все пропасти такие, — тот взял яблоко и стал разглядывать его. — Тёмные, глубокие, страшные.       — А почему твоя пропасть должна быть именно такой? Почему мост обязательно должен сорваться?       — Потому что… потому что так всегда бывает, — парнишка выдохнул и поставил яблоко обратно на стол, опуская взгляд в пол. — Мосты ломаются, а пропасть становится смертельной опасностью.       — А ты построй тот, который не будет ломаться, — Хёнджин обогнул стол, попутно взяв яблоко, и опустился на колени рядом с тем, обхватив его ладони своей, а после вложив ему в руки сочный плод. — Просто попробуй. А потом уже делай выводы. Если упал — всегда можно подняться. Не подняться — так ползти. не ползти — так катиться, как бревно.       — Я… не знаю, — он взял яблоко в руки и стал долго рассматривать. Плод был мягко-жёлтым с нежно-розовыми полосками, которые становились гуще ближе к веточке, на которой всё ещё висел свежий листок. На поверхности прослеживались небольшие неровности, дырки, скорее всего оставшиеся от каких-то насекомых, небольшие повреждения на кожице. Но ничего их этих факторов не влияло на вкус яблока — оно всё равно оставалось сладким и сочным. — Мне… мне очень страшно. Вдруг всё будет не так сладко, как я себе это представляю?       — А ты ничего не представляй. И принимай то, что вследствие произойдёт. Действительно ли страшно то, что это будет несладко?       — Мне просто страшно… что будет не так, как я думал. Не так, как я рассчитывал.       — Я понял, — кивнул Хёнджин. — Но раз это приносит тебе столько тревоги, то, может, не следует ожидать что-то от кого-то или даже от чего-то? Думаешь, лучше жить в вечной тревоге за неизвестное тебе «а если» вместо того, чтобы получить какой-то конкретный ответ, который больше не будет вызывать у тебя смятение?       — Я… я не знаю, — парнишка сжал яблоко в руках. — Мне страшно.       — Я понимаю. Неоправданные ожидания — это действительно вещь неприятная. Именно поэтому я и предлагаю тебя отходить от этой привычки, — он мягко подтолкнул руки Феликса к его лицу и кивнул. — Поверь, тебе сразу станет легче. Легче дышать, легче жить.       — Я… боюсь, хён.       — Тогда можешь закрыть глаза, если очень страшно, — почти прошептал мужчина и мягко улыбнулся. — Надеюсь, ты мне доверяешь.       Ли не ответил. Лишь слабо кивнул пару раз, а после осторожно закрыл глаза. Его ресницы дрожали, а дыхание было прерывистым. Тело сковала тревога и все эмоции, которые требовали выхода. Ожидание родителей, ругань учителей, и даже тот факт, что Хёнджину буквально двести лет — всё навалилось на него, словно снежный ком, из-под которого невозможно было выбраться, в котором он тонул, без возможности даже чуть-чуть вдохнуть. Даже сейчас. Ему всё ещё было тяжело дышать.       Тут он вдруг почувствовал, как кто-то берёт его за подбородок, а после — мягкое и сладковатое прикосновение к своим губам. Да, кожица яблока была очень тонкая, мягкая. За ней прослеживалась сладость и аромат плода. Феликс раскрыл рот и сделал осторожный укус. Сок стал стекать по подбородку вниз. Хван аккуратно протёр струйку большим пальцем. Парнишка открыл глаза и впервые посмотрел прямо на герцога, не пряча свой взгляд.       — И как? — мужчина не убрал своей руки, продолжая поглаживать своим пальцем подбородок и нижнюю губу Ли.       Парнишка не ответил. Не смог найти слов. Вместо этого он резко поднялся со стула и накинулся на Хёнджина, почти повалив его на пол, обхватив его шею своими руками, утыкаясь носом в его плечо. Герцог, явно не ожидавший подобных действий со стороны Феликса, еле удержался на ногах, схватившись за стол, чтобы удержать равновесие, а после медленно, почти благоговейно выдохнул, аккуратно опустив одну руку на талию парнишки, а другой поглаживая его спину.       — Ну чего же ты… — мягко шептал он, слегка покачиваясь из стороны в сторону. — Всё… всё хорошо, — мужчина закрыл глаза. Запах и тепло чужого тела вновь возвращало его к воспоминаниям. Они словно пазл, кусочек за кусочком, начинали складываться в его голове. Но до полной картины было ещё далеко.       Феликс тихо всхлипнул, продолжая крепко обнимать герцога, словно боясь того, что если он отпустит, то тот исчезнет навсегда. Его слёзы намочили хлопковую рубашку Хвана, а рюши на ней слегка неприятно кололи нежную кожу его лица, но сейчас это не имело никакого значения. Сейчас главным было то, что ему тепло. И наконец-то спокойно.