Congratulations

Джисон замер у порога, не зная, как ему быть. Если он откажет Сынмину в жилье, он будет не лучше лицемера, но если впустит его… он не может. Не может. Не может. Сердце Джисона колотится в груди, пока он смотрит на бледное лицо Сынмина, покрытое синяками, — вероятно, полученные либо при побеге, либо, что хуже, от Чана. Феликс обхватывает пальцами предплечье Сынмина и успокаивающе поглаживает его. У обоих спутанные волосы, они сгорбились и тяжело дышат, словно прошли от дома Чана прямо сюда. Но Джисон не может. Он должен. Не может. — Сынмин, тебе нужно уйти. — Джисон слышит голос, но он не его собственный. Сынмин инстинктивно прикрывает живот, плечи опускаются. Джисон бросает взгляд на дверь спальни и замечает Минхо, который прислонился к косяку в своих пижамных штанах. — Феликс, тебе не стоило приводить его сюда. — Минхо прищуривается, пересекая гостиную тремя длинными шагами. Он останавливается прямо перед Феликсом, испуская горькие феромоны осенних листьев. — Нет, ты не понимаешь… — говорит Феликс, обвивая рукой Сынмина и притягивая его ближе к себе и подальше от Минхо. — О чём ты только думал? Посмотри на Джисона. Мы месяцами пытались защитить его, а ты приводишь в наш дом беременного разрушителя семей. — Минхо указывает на Джисона. Его лицо темнеет от гнева. — Минхо… — голос Феликса срывается. — Вон! Отведи его куда-нибудь ещё. — кричит Минхо, распахивая дверь. Джисон всё ещё застыл на месте, когда Сынмин и Феликс переглядываются и начинают двигаться к двери. Воспоминания в голове Джисона перепутаны. Он разбирает их по кусочкам, пытаясь понять, что было сном, а что — явью, но одно он знает точно: это случилось на самом деле. Он помнит это, как бы ни старался забыть. — Подождите. — говорит Джисон. Он прислоняется к ближайшей стене, чтобы не упасть. Джисон поворачивается к Минхо и жестом просит его быть его опорой. — Давайте хотя бы сначала выслушаем их. Тогда, той дождливой ночью, если бы Минхо просто выслушал, если бы кто-нибудь уделил ему время, всё было бы иначе. Он отказывается быть лицемером, когда столько месяцев проклинал окружающих за их халатность. Минхо кривится, будто собирается спорить, и один лишь взгляд Джисона заставляет его замолчать. Джисон благодарно обхватывает рукой талию Минхо. Он любит Минхо, но… нет, погодите… он не любит Минхо. Минхо дорог ему как друг и как альфа, который за ним ухаживает. Он любит Минхо так, как обычно говорят «я люблю тебя» друзьям. Да, друзьям. А теперь они друзья, которые переспали, и друзья, которые слушают друг друга, когда один мечет в другого кинжалы взглядами, а тот поддерживает его центр тяжести. Так друзья и делают. Джисон знает. Минхо был его единственным другом в последние годы, если не считать вторжения Хёнджина и Чонина. Сынмин выдыхает, а глаза слегка затуманиваются. Феликс крепче сжимает руку на Сынмине, и тот кивает ему. Все они переходят к дивану, чтобы сесть. Не доходя до середины комнаты, раздаётся громкий глухой удар. Джисон был слишком занят тем, что его почти на руках тащил Минхо, и не увидел, что случилось. Когда он оборачивается, Сынмин и Феликс лежат на полу. Феликс наклоняется над Сынмином, обмахивает его лицо и пытается помочь ему подняться. Сынмин сворачивается калачиком, хватаясь за живот и с трудом делая глубокие глотки воздуха. — С ним… всё в порядке? — спрашивает Джисон, приседая рядом с Феликсом. — Да, у него просто схватки, — говорит Феликс, приподнимая Сынмина в сидячее положение. Джисон инстинктивно прикрывает свой собственный живот, вспоминая, насколько изнурительной была беременность и ограниченную подвижность. Как, несмотря на отчаянное желание сохранить детей, он никогда по-настоящему их не хотел. Теперь у него никогда не будет ребёнка. — У него роды? — Джисон убирается с дороги, пока Феликс затаскивает Сынмина на диван. — Нет, ему ещё несколько недель до срока. Он говорит, что это просто тело готовится, — Феликс жестом просит Минхо принести стакан воды, шёпотом задавая Сынмину короткие вопросы, пока тот морщится от боли. — Ладно. Да. Думаю, нам нужно объяснение, Феликс, — говорит Минхо, протягивая Феликсу полный стакан воды. Минхо немедленно садится между Джисоном и Сынмином, создавая физический барьер защиты. Если бы Джисон был ведьмой Запада, он бы растаял на месте, даже если бы вода так и не коснулась его кожи. Джисон приклеивается к Минхо, охваченный липким, навязчивым желанием быть рядом. Его альфа. Его альфа защитит их и отгонит всех больших и страшных людей. Его альфа рядом. Его альфа ухаживает за ним и заботится о нём. Джисон кладёт подбородок на плечо Минхо, мысленно отмечая, какое оно твёрдое и мускулистое. Он уже давно собирался пойти с Минхо в спортзал. — Сынмин, я могу им рассказать? — спрашивает Феликс, кладя руку на бедро Сынмина и нежно поглаживая его. — Да. Тяни время. Мне нужно немного прийти в себя, — шипит Сынмин сквозь зубы, морщась, когда очередная схватка прокатывается по его телу. Чувство вины грызёт Джисона изнутри. Он не хочет выгонять его, но один лишь взгляд на Сынмина напоминает ему о тех сообщениях Чана, которые он раньше отправлял Сынмину, называя их просто друзьями. О тех случаях, когда Джисон заставал Сынмина голым в их постели, а Чан говорил, что они просто напились и это ничего не значило. О тех случаях, когда Джисон прощал Чана, потому что боялся потерять любовь всей своей жизни, ведь ничто другое уже не имело значения. Сынмин, которого Джисон никогда не мог по-настоящему ненавидеть, потому что Чан с самого начала их связи говорил Сынмину, что они в открытых отношениях. Что не было даже полной ложью. Джисон никогда на это не соглашался. Он этого никогда не хотел. Когда Джисон случайно узнал правду, Чан поставил его перед ультиматумом — остаться вместе и позволить Чану трахаться с кем угодно без зазрения совести или лишиться работы и остаться в одиночестве до конца жизни, потому что никто никогда не полюбит такого, как Джисон. Джисон был более чем счастлив делить своего альфу, если это означало, что у него хоть что-то есть. Не важно, что это «что-то» с каждым днём таяло. Поэтому как бы сильно Джисон ни хотел ненавидеть Сынмина, рассказать ему правду, он не мог. Если он расстроит Сынмина, Чан разозлится, а если Чан злится, он бросит Джисона. Без Чана у него не останется ничего. По крайней мере, при таком раскладе у Джисона оставалась частичка Чана. В этом уродливом финале их отношений одно лишь обещание новой жизни сделало Джисона достаточно сильным, чтобы проверить блеф Чана. Он больше не умолял Чана вернуться, не говорил, что сделает что угодно ради его одобрения. В тот раз, когда Чан сказал, что хочет всё закончить, потому что Джисон вновь проебался, Джисон позволил ему. С него хватило игр Чана. У Джисона была частичка Чана, так что, даже если ни один другой альфа никогда его не полюбит, у Джисона будет ребёнок (ставший детьми). У него будет семейная любовь, даже если у него нет родителей, нет друзей, нет возлюбленного. Но даже это в итоге провалилось. И всё же, когда Джисон смотрит на Сынмина, всё, что он чувствует — это отвращение. Отвращение к тому человеку, которым Джисон был, когда состоял с Чаном в отношениях, омерзение от того, что у них был общий альфа, а следом — и ошибки, которые случились в последующие месяцы. Некоторые говорят, что можно подружиться с человеком, пережившим похожие травмы. Джисон же хочет лишь одного — быть как можно дальше от Сынмина. — Так вот, я раньше проверял, как там Сынмин… время от времени, потому что он всё ещё был с Чаном, и хотя он меня не слушал, — последняя фраза произнесена тоном «я же тебе говорил», — я всё равно за него волновался. А потом, месяца четыре или пять назад, он перестал отвечать. Он не рассказывал мне ни про девочку, ни про Чана… но… — Феликс поворачивается к Сынмину, в его глазах боль. — Ты уверен, что не хочешь рассказать сам? — спрашивает Феликс у Сынмина. — Рассказать что? Как Чан запер меня в подвале и не выпускал, утверждая, что это «альфа-гормоны» требуют защищать меня? — огрызается Сынмин на Феликса, который никак не реагирует. — Какого хуя? — говорит Минхо. Джисон обвивает Минхо собой. Он сделает Минхо счастливым, чтобы тот не ругался. Джисон моргает, пытаясь выйти из этого состояния. — Да, он сказал мне: «Уволься с работы. Я обеспечу и тебя, и ребёнка». А потом забрал мой телефон. Мои вещи. Мои деньги. Всё, что он мне дал, — эту дурацкую метку, — говорит Сынмин, стягивая куртки и обнажая уродливый след укуса, который до сих пор толком не зажил. Как принудительная односторонняя связка. Джисон видел такую метку несколько раз. Чаще всего у разведённых пар, ожидающих, когда связь разорвётся, пока один из партнёров отчаянно цепляется за остатки. И всё равно, глядя на метку на шее Сынмина... Джисон так долго хотел её. Она была ему нужна. Чан говорил ему, что он не готов. Чан говорил, что не заведёт с ним ребёнка. И если Чан говорил правду, то что же это такое перед глазами Джисона? Джисона начинает тошнить. Минхо притягивает его ближе и наклоняется, шепча: — Ты можешь пойти в нашу комнату. Я уже написал Хёнджину, чтобы он забрал Сынмина. Я позову тебя, когда всё закончится, и перескажу суть. — Нет, Мин. Альфа-хён. Я в порядке. Мне просто… нужно немного времени, — запинаясь, выдавливает Джисон. Он не видел, чтобы Минхо доставал телефон и писал Хёнджину. Но когда Джисон бросает взгляд на телефон Минхо на журнальном столике, он видит, что экран загорается от эмодзи с большими пальцами вверх и сообщения «Еду! :)))» с неуместным количеством энтузиазма. — И как же ты выбрался? — спрашивает Минхо, и Джисон снова переключается на разговор. Сынмин поворачивается к Феликсу, а тот смотрит на Дори в поисках помощи. — Я… возможно… привлёк Чанбина без его ведома. — Ты трахнул Чанбина, чтобы вытащить Сынмина? Я знал, что у тебя всё ещё есть к нему чувства, но ты говорил, что никогда не вернёшься, — голос Минхо поднимается на несколько тонов. — Нет. Не трахался! Я ни за что не пересплю с этим придурком снова. Я сам не верю, что когда-то был с ним помолвлен. И вообще, у меня нет к нему чувств. Я просто… возможно, намекнул, что если он поможет мне связаться с Сынмином, я подумаю о том, чтобы вернуться к нему. Но он ко мне не прикасался, как бы сильно ни хотел, — кричит в ответ Феликс, бешено размахивая перед собой руками. По крайней мере, Чанбин не изменился. Если бы Феликс вернул Чанбина и Сынмина в свою жизнь, Джисону было бы не по себе. — Дальше всё немного запутано. Чан узнал, и к тому моменту Феликс уже ворвался к нему, — Сынмин откидывается на диван, обессиленный. — Почему вы не пошли в полицию? — спрашивает Минхо, ведя допрос от лица Джисона, у которого к горлу подступает желчь. Джисон гадает, сделал бы Чан то же самое с ним, если бы он не ушёл. Он удивлён, что Чан вообще позволил ему уйти. Может, он его не хотел, потому что у него был Сынмин. Теперь, когда Сынмин свободен… захочет ли Чан… он не захочет… захочет? — У Чана есть компромат, — говорит Сынмин, массируя висок. — Это тоже незаконно, — Минхо сжимает колено Джисона, о котором тот даже не подозревал, что оно трясётся. — На Джисона. — Что? — говорит Джисон, не понимая, что у Чана может быть на него. Он никогда не делал ничего противозаконного. — Это… поэтому он и запер меня в подвале. Я нашёл фотографии в его телефоне. Я подумал: раз он лазит в моём телефоне, почему я не могу полазить в его? Я просто хотел милые фото с животиком для коллажа, — говорит Сынмин, снова опуская взгляд с лёгким румянцем и неловкой гримасой на лице. — Какие мои фото у него? — спрашивает Джисон. — Джисон, сколько тебе было лет, когда ты отправил ему эти фото? — Сынмин смотрит на Джисона. Они оба знают ответ, но Джисон хотел бы забыть его вместе со всем остальным плохим. У Джисона перехватывает дыхание. Ему было восемнадцать? Да? Ему точно должно было быть восемнадцать. — Не говори мне… — Минхо цедит сквозь зубы. — Он сказал, что если я пойду в полицию, то наврежу Джисону. Джисона осудят за распространение детской порнографии. Мы тогда поругались, и после этого Чан стал вести себя, как параноик. Я даже не уверен, что это вообще работает по закону так, но мне не нравилось с ним спорить. — Сынмин крутит кольцо на пальце, дорогую серебряную полоску. Не золотую — никто из них не был достаточно хорош для золота. — У Чана до сих пор есть эти фото? — спрашивает Феликс, для которого эта новость тоже оказалась в новинку. — Да, сотни. Жизнь Джисона проносится у него перед глазами. Если бы он мог вернуться в прошлое, он сказал бы себе не ходить на ту вечеринку. Если бы он никогда не встретил Чана, его жизнь была бы лучше. Он бы не знал никого из своих друзей, но это было бы лучше, чем каждый день жить с сожалением о прошлых ошибках. — Ты отправлял ему сотни своих голых фото? — Феликс поворачивается к Джисону, и Минхо прижимает Джисона ближе, но не может защитить его от осуждения. — Я встречался с ним год, когда мне было семнадцать! Я не думал, что они у него до сих пор. — Чан обещал их удалить. Чан сказал, что удалит. — Джисон. — Нет. Нет, ты не имеешь права меня осуждать, — кричит Джисон, чувствуя, как первые капли смачивают его щёки. — Мы не осуждаем тебя. Мы пытаемся понять ситуацию, — успокаивает его Минхо мягкими объятиями, но это кажется неправильным. — Тогда понимайте усерднее. Это не моя вина. Хватит винить меня. Хватит. Я не могу. Не могу, — Джисон отталкивает Минхо. Джисон бежит в спальню, захлопывая за собой дверь. Джисон бросается к своему гнезду, сгребает его в охапку и заталкивает в маленький шкаф. Он повторяет это, пока всё гнездо не оказывается там вместе с одеялами и подушками. Джисон переделывает всё заново, ему нужно чем-то заняться, и прячется в углу, где его никто не найдёт. Джисон сворачивается калачиком в шкафу, закрывая дверцу, пока его не окутывает темнота. Джисон укутывается в пушистое одеяло, вдыхая успокаивающие осенние листья. Чан сказал, что он будет хорошим мальчиком, если пришлёт фото. Сказал, что хочет его. Взрослый альфа захотел омегу, на которого никто и никогда не смотрел дважды. Джисон был ботаном с парой друзей, выросшим в международной школе. Он был изгоем со странным социальным прошлым. И всё же нашёлся альфа, который хотел его. Чан сказал, что он самый красивый мальчик, которого он когда-либо видел. В какой-то извращённой манере Чан сказал правду. И точно так же Чан перестал называть его красивым, чем старше тот становился. Каждое слово, которое произносил Чан, все принимали за правду. У Джисона никогда не было причин сомневаться в нём, поэтому он и не сомневался, пока не стало слишком поздно. *** — Джисон? Можно войти? Джисон проснулся от шума, задремав поздно ночью — или, как сказал бы Минхо, в одиннадцать вечера. Утренний свет просачивается сквозь щели под дверью кладовки. Пот стекает по шее Джисона из-за духоты. — Сынмин всё ещё там? — спрашивает Джисон. Во рту так пересохло, что он отчаянно хочет стакан воды, но не хочет двигаться с места. Джисон слышит, как Минхо выдыхает с другой стороны двери. — Хёнджин забрал его прошлой ночью. Хотя это наполняет его чувством вины, Джисон с облегчением расслабляется. Сынмин ушёл, а с ним и все напоминания о Чане. Ему не следует так себя чувствовать. Это неправильно. Это лицемерно. Грудь Джисона сжимается, выжимая весь воздух из лёгких, пока у него ничего не остаётся. — Минхо? — ноет Джисон. — Можешь войти, пожалуйста? Дверь мгновенно открывается, и Минхо падает на ковёр перед Джисоном, притягивая его в тёплые объятия. — Ты в порядке? — шепчет Минхо ему на ухо, тщательно помечая Джисона запахом с головы до ног. Чувство безопасности охватывает Джисона от этих нежных проявлений любви. — Минхо, я скучал по тебе, — говорит Джисон, и слёзы блестят в его глазах. — Не оставляй меня. Я не хочу быть один. — Я не оставлю тебя. — Минхо крепче сжимает Джисона в объятиях. — Можешь обнять меня? — спрашивает Джисон, будто Минхо уже не делает именно это. Просто это не та поза, которую хочет Джисон. Сейчас он чувствует себя уязвимым, стоя на коленях и глядя на Минхо. Минхо перемещается рядом с Джисоном, устраиваясь в углу кладовки и раскрывая руки и ноги. Джисон бросает один взгляд на бёдра Минхо в его клетчатых пижамных штанах и разворачивается, прислоняясь спиной к груди Минхо. Минхо тычется носом в паховую железу Джисона, его руки сцеплены и надёжно удерживают талию Джисона. — Я лицемер. Я не хочу, чтобы Сынмин был здесь, но он — это я, — говорит Джисон, втайне надеясь, что Минхо отругает его и поставит на место. — Джисон, ты имеешь право чувствовать стресс. — Минхо гладит его по голове, словно Джисон стал его четвёртым котом. — Нет, не имею, — говорит Джисон гораздо резче, чем намеревался. — Да. Имеешь, — говорит Минхо, обхватывая щёки Джисона. — Ты имеешь право болеть. Грустить. Плакать. Феликсу не стоило приводить Сынмина без твоего согласия, — говорит Минхо с такой уверенностью, что Джисон не уверен, имеет ли это смысл. — Сынмин нуждался в нас. — Джисон нуждался в Минхо. — Сынмин в безопасности с Хёнджином и Чонином. — Джисон вглядывается в глаза Минхо, выискивая любые признаки лжи. Минхо скользит руками вниз, к шее Джисона. — Ты хорошо выспался? — спрашивает Минхо, когда сердцебиение Джисона возвращается к более-менее нормальному. Слова влетают в одно ухо, а из другого вылетают. — Минхо, каким я был, когда был не в себе? — Джисон, завороженный синевато-зелеными линиями, обводит пальцем вены Минхо. Он помнит только отрывки из тех десяти месяцев, и ему нужно знать, каково это было для Минхо. Иначе ему кажется, что он потерял почти год своей жизни в черной пустоте, которую никогда больше не увидит. Минхо кусает нижнюю губу, откидывая голову на стену и закрывая глаза. Темные круги под его глазами едва заметно побледнели после недели в течке и чрезмерного сна после увольнения с работы. Минхо гладит шею Джисона и говорит: — Ты был не собой. Приятно, что ты вернулся. — Но каково это было? Как проходили дни? Что я делал? — Джисон накрывает руку Минхо и сжимает её. — Ты... хочешь узнать всю историю? — Минхо наклоняет голову. Джисон кивает, надеясь, что это не слишком сложно. Он знает, что просит о рискованном. С одной стороны, он поймет, что происходило в потерянное время. С другой стороны, ему придется смириться с тем, что жизнь всех остановилась ради него. Он видел это по тому, как Чонин и Хёнджин ходят вокруг него на цыпочках. Как Феликс боится, что он в одном шаге от того, чтобы снова сойти с ума. Как усталость Минхо, кажется, не имеет конца. — Ты помнишь больницу Соджон? — Ту, в которую я сейчас хожу? — Разве Джисон может забыть. — Да. После того, как ты проходил стационар... — После чего? — Джисон думал, что начал ходить к своему терапевту после выписки. Ему сказали, что он начал ходить через несколько недель после того, как ему не становилось лучше. Никто не говорил ему, что ему не становилось лучше в больнице. Каким был даже счёт? Как кто-то вообще мог позволить себе стационарное лечение? — Ты провел месяц как пациент в отделении травматологической реакции психиатрической больницы... они решили, что тебе будет лучше дома, — осторожно формулирует Минхо, почти намеренно упуская детали, зная, что они могут стать слишком болезненными для Джисона. — Я не помню больницу, — Джисон не уверен, хочет ли вообще помнить. — Это нормально. Ты был там несчастлив. — Минхо уговаривает его снова лечь к нему на грудь. Джисон подчиняется. Потому что он, в конце концов, хороший омега. — Мы все взяли отгулы, работая посменно, чтобы следить за тобой. Я связался с твоими родителями, и они пытались приезжать каждый месяц. Ещё одна вещь, которую Джисон не помнит. Он думал, что родители навещали его только раз. Родители писали ему с тех пор, как Минхо сказал ему, что он очнулся. До сих пор неловко. Он не знает, как себя вести. Они воспитали его и знают всё. — Потом мне стало лучше? — спрашивает Джисон, глядя на перевёрнутого вверх ногами Минхо. Минхо качает головой. — Было тяжело долгое время. Очень долгое. Ты мог часами смотреть в потолок, не двигаясь. В хорошие дни ты был в сознании, но впадал в панику. Чем «лучше» тебе становилось, тем труднее тебе было справляться со своими эмоциями. — Как мне стало лучше? — Джисон не может представить, как пережить такое со стороны. Испытывать это изнутри было ужасно, но у него была волшебная кнопка перемотки вперёд. — По мелочам. Сначала Феликс помогал тебе вить гнездо. Включал музыку, когда я купал тебя или готовил для тебя. Выводил тебя в парк. Ты любил порядок. Чем больше мы придерживались порядка, тем больше прогресса замечали. Тебе стало ещё больше нравиться, когда мы переехали. Я думаю, старое место слишком сильно напоминало тебе о... беременности, — Минхо говорит медленно, словно колыбельную. Джисон переплетает свои пальцы с пальцами Минхо, задаваясь вопросом, почему они не бросили его. Чан сказал, что никто никогда не полюбит его. Так почему же Минхо и Феликс остались? Они так долго ненавидели его. Никто не должен был любить Джисона. Никто не должен был заботиться настолько, чтобы остаться. Минхо замечает, куда уходят его мысли, и источает ещё больше своих успокаивающих феромонов. — Мы заметили, что некоторые вещи делают тебя счастливым, и начали делать их чаще. Тебе нравилось, когда Феликс пёк. Ты сворачивался калачиком рядом со мной, когда я читал. Ты обожал втискиваться между Хёнджином и Чонином, когда они приходили, заявляя, что им нужно оставить место для Иисуса. — Минхо делает паузу и добавляет: — Но всё равно были плохие дни. — Я помню, что расстраивал тебя. С тех пор Минхо плакал несколько раз, но каждый раз, когда Джисон это видит, у него разрывается сердце, будто он видел это тысячу раз. Минхо слегка кивает. — Да, было трудно видеть, что я сделал с тобой. Не знать, когда это закончится. Не знать, станет ли тебе лучше или ты вообще когда-нибудь поправишься. Джисон думал, что Минхо грустит, потому что ему не нравится гнездо Джисона или оно не соответствует его стандартам. Сейчас всё это кажется таким глупым. Джисон тоже волновался о Минхо. — Я не хотел, чтобы мой альфа так много работал. Тебя стало меньше рядом. Твой запах угасал. — Я знаю, но мне это было нужно. Видеть, как ты так стараешься и заявляешь, что я тебе небезразличен, было больно. Трудно было осознавать, что я забочу тебя только потому, что твой разум защищает тебя. Я думал, что если ты узнаешь правду, то возненавидишь меня, и заслужено. Я не заслуживал твоего прощения, и как бы сильно я ни пытался искупить свою вину, у меня не получалось. — в этот раз Минхо не плачет. Он говорит ровным голосом. — Ты скучаешь по той версии меня? — Джисон смутно припоминает, как вечера сливались в одну картинку. Улыбку Минхо. Руки Минхо. Утешение Минхо. Это не столько воспоминание, сколько просто чувство, что-то, что он может ухватить и идентифицировать как связанное с позитивной версией. — Видеть, как далеко ты продвинулся, — лучшая награда, — Минхо притягивает его чуть крепче. — Минхо... — шепчет Джисон, разворачиваясь и опуская взгляд на губы Минхо. Джисон наклоняется вперёд, соединяя их рты и вдыхая необходимый воздух. — Спасибо. — Не благодари меня. — Минхо наклоняется и целует Джисона в лоб. Тепло мимолётно. — Я сказал, что хочу быть на равных. На равных — значит, ты должен отпустить чувство вины, — произнося это, Джисон надеется, что Минхо слышит, насколько он искренен. — Я чувствую себя таким недостойным твоей любви. — А я чувствую себя недостойным твоей преданности мне в этом году, но вот мы здесь, — говорит Джисон. Он устал от чувства вины. Дзынь. В кармане Минхо вибрирует телефон, и Джисон забирает его, планируя передать Минхо, а потом вернуться к объятиям. На экране вспыхивает уведомление. [Хёнджин]: малыш уже рождается! Хёнджин отправляет следом за сообщением адрес больницы, ближайшей к поместью Хван-Ян. Джисон смотрит на яркий экран, в его голове проносятся всевозможные сценарии того, как именно он стал причиной того, что Сынмин впал в преждевременные роды. Может, если бы Джисон был более гостеприимным, если бы Джисон не вынудил его уйти из дома, если бы Джисон не... — Это не твоя вина, Сон, — говорит Минхо, прерывая его навязчивые мысли. — Что.. но… Джисон помнит кровь. Мигающие огни. Беспрерывный писк. Сердце Джисона учащается, и мир становится размытым. — Джисон? Джисон не хочет ничего помнить. Поэтому он не помнит. *** Джисон просыпается в объятиях Чонина. Он понимает, что это Чонин, потому что это подмышка с очень характерным запахом Чонина. Никакая другая подмышка так не пахнет. Аромат терпкий, но свежий. Горький, но при этом пахнущий Хёнджином по-собственнически, что выдает слишком много информации о том, чем они занимались ранее. Джисон открывает глаза и видит на диване бесстрастное лицо Чонина. — Где мой альфа? — бормочет Джисон сквозь сонные слова. — Минхо запаниковал и пошел за твоими лекарствами, — говорит Чонин, не отрывая взгляда от телефона. — Как давно? — Джисону все еще нужен тот стакан воды. Он не уверен, как долго его лишали воды, но чем дольше он без нее, тем сильнее боль. — Две минуты назад, — говорит Чонин, протягивая ему стакан с водой, который удобно стоял рядом с ними. Губы Джисона такие потрескавшиеся, что нижняя, должно быть, кровоточила, пока его водружали на Чонина. — Как долго я был без сознания? — говорит Джисон, сделав несколько долгих глотков прохладной воды. — Ты то приходил в себя, то отключался на пару часов. — хотя Чонин улыбается, его лицо застыло в тревожной гримасе. — Как Сынмин? — Джисон меняет тему, вместо того чтобы разбираться с ней сейчас. — Все еще рожает. Врачи говорят, что это здоровая динамика. Феликс и Хёнджин с ним, — говорит Чонин, мельком проверяя сообщения, прежде чем переключить приложения. — О, это... это хорошо, — пытается сказать Джисон, но звучит это менее искренне, чем ему хотелось бы. Чонин пересаживает Джисона поудобнее и начинает медленно, комфортно круговыми движениями тереть его спину. Когда Джисон поворачивается, чтобы нормально увидеть, на что смотрит Чонин, он замечает, что Чонин сортирует фотографии по альбомам в телефоне. Джисон есть на большинстве снимков, но он не помнит ни одного из них. Это как очень сильное похмелье, будто его воспоминания никогда не были сохранены. Они не существуют. Вышибала отклонил их еще до того, как они проникли за его череп. — Что делаешь? — бормочет Джисон с набитой футболкой Чонина ртом, разбрызгивая лишнюю воду на эту самую футболку. — Я подумал... — Поздравляю, — говорит Джисон с дразнящей ухмылкой. — Хочешь воссоздать таймлайн со всеми воспоминаниями, которые ты не помнишь? Минхо говорил что-то о том, что хотел бы показать их тебе, и я думаю, это будет самый простой способ. Если тебе это интересно… — Чонин нажимает кнопку «назад» и показывает каждый альбом, отсортированный в скрытую категорию. Там было: «Сунггато», «Сноусон», «Джисон и Феликс проваливают выпечку», «Свободное время с Джисоном», «Живу бесплатно (в хорошем смысле)», «Сонный Сон» и «Ежедневная прогулка Минсонов». — Это было бы прекрасно, — говорит Джисон, и его лицо теплеет от удивления, когда он видит, сколько же фотографий сделал Чонин. — Отлично! Я быстренько стяну у Феликса фотопринтер. У тебя есть специальная бумага? — Чонин вскакивает с дивана, чуть не уронив Джисона. — Кажется, у Минхо есть. — Джисон и Чонин расходятся в разные стороны. Джисон открывает дверь, сразу же видит беспорядок в своей кладовке-гнезде и делает эффективный крюк, чтобы отправить большую часть гнезда в стирку. Он попросит Минхо заново пометить феромонами часть одежды, или раздеться, или и то и другое. Честно говоря, Джисон не привередлив. Закончив со стиркой, Джисон убирается в кладовке, возвращая ей организованный вид после беспорядка, устроенного прошлой ночью. Затем Джисон заправляет кровать. Потом Джисон заходит в ванную, пользуется ею и замечает, что на раковине остались пятна от зубной пасты, которые при любых обстоятельствах нужно оттереть, раз у них гости. Затем, в поисках плакатной бумаги, Джисон спотыкается и, морщась от боли в локте, обнаруживает кучу выпавших волос на полу. Минхо был занят, поэтому, вероятно, забыл пропылесосить. Джисону нужно искупить вину перед своим альфой и прибраться. Джисон быстро находит пылесос и начинает водить им по полу, когда дверь открывается и на пороге появляется озадаченный Чонин. — Прибираюсь для моего альфы, — поясняет Джисон в слегка безумном состоянии. — Ты нашел бумагу? — спрашивает Чонин так, будто Джисон ведет себя совершенно нормально. Джисон воспримет это как хороший знак. — Точно. — Ты отвлекся? — Мой альфа нуждается во мне. — Джисон не может этого объяснить. Не то чтобы он особенно хотел. — Ага, и тебе нужно сделать это прямо сейчас. — Чонин облокачивается о дверь, на этот раз с любопытством. — У тебя никогда не возникало желания, будто тебе нужно что-то сделать, иначе все будет не так? Как сейчас — мне нужно прибраться, чтобы сделать Минхо счастливым. Я хочу, чтобы мой альфа был счастлив. — Джисон надеется, что часть альфа-мозга Чонина достаточно альфическая, чтобы понять это. — Мои инстинкты просыпаются, только когда я в гоне. Конечно, Чонин не понимает. Джисону не стоит удивляться. — Ну, у меня недавно закончилась течка, так что, может, дело в этом, — Джисон отмахивается от этого взмахом руки. — Возможно. Давай я сделаю это, — Чонин говорит немного громче, перекрывая гул пылесоса. — Ты иди распечатай фотографии, которые тебе нравятся. Я закончу уборку и принесу тебе плакат. — Ты уверен? Я же омега, — спрашивает Джисон. — А я альфа, — с каменным лицом говорит Чонин, занимая место Джисона за пылесосом. Чан никогда не убирался. Он всегда говорил, что это обязанность Джисона — показывать ему свою любовь. Джисон смотрит вниз на Чонина с пылесосом, и в какой-то мере это кажется неправильным. Он пытается представить Минхо с пылесосом — это кажется менее неправильным, но просто странным. А вот Минхо с пылесосом в одних розовых боксерах в сердечко — это кажется правильным, но по неправильным причинам. В таком случае Минхо играет роль омеги... хотя, надо признать, Минхо нравится, когда ему присовывают в задницу, и думает о том, что Джисон не может сделать ему узел. Джисон задается вопросом, насколько серьезным препятствием это станет в их отношениях. Если они зайдут так далеко, напоминает себе Джисон. Джисон кланяется в знак благодарности и направляется в гостиную, где Чонин уже установил принтер Феликса и распечатал несколько фотографий. Они довольно простые. Есть одна, где родители Джисона, закутанные в зимнюю одежду, держат Джисона, который сонно улыбается. Еще одна — Джисон играет в Уно с Феликсом, который хмурится с сосредоточенным выражением лица. А есть и более поздние. Хёнджин и Феликс в закрытом бассейне, а Джисон надулся на краю бассейна рядом со смеющимся Минхо. А еще много фотографий, где Джисон спит, Джисон в инвалидной коляске или и то и другое вместе. Джисон собирает все снимки, где он в инвалидной коляске и в больнице, и выбрасывает их в кухонное ведро. Он хочет переписать свои воспоминания и оставить только хорошие. Как только Джисон закрывает крышку мусорного ведра, раздается звонок в дверь. Минхо скоро должен вернуться. Джисон не вынесет еще одного беременного человека на пороге, когда он ждет соседа, забывшего ключи. Джисон крадется к двери, заглядывает в глазок и видит нетерпеливого Минхо, переминающегося с ноги на ногу. Джисон облегченно выдыхает и открывает дверь. Не успевает он даже поприветствовать своего будущего возлюбленного, как Минхо проносится мимо с криком, что ему нужно в туалет. Джисон смеется про себя. Никогда не меняйся, Минхо. Джисон поворачивается, чтобы закрыть дверь, но дверь во что-то упирается. Джисон заглядывает за нее, и по его спине пробегает холодная дрожь. — Давно не виделись. Скучал? Джисон вскрикивает при виде Чана. Его лицо почти не изменилось. Черты острые и холодные, бесстрастные. Джисон не понимает, как мог любить такого человека. — Как ты меня нашел? — Джисон пятится назад, ища ближайшее оружие. Он видит только принтер... может, запустить им? — Не волнуйся, я не за тобой. Я просто подумал, что ты, возможно, знаешь, куда сбежал мой маленький омега, — Чан переступает порог, занося грязь в их относительно чистую квартиру, которую никто из них в последнее время не имел времени убирать. — Сынмина здесь нет, — говорит Джисон, прижимаясь к кухонной стойке. — Но он был здесь, — Чан закрывает глаза и медленно вдыхает. — Я чую его запах, — говорит Чан с кривой улыбкой. Сердце Джисона бешено колотится в груди, пока он пытается вспомнить, заблокировал ли он снова Чана. Он всегда блокировал Чана после разблокировки... но все эти месяцы назад, когда он показывал Минхо правду... сделал ли он это? Разумеется, да. Джисон пролистывает телефон в поисках своих контактов и находит Чана через несколько прокруток — полностью разблокированным. Чан вырывает телефон из рук Джисона. — Давай решим это цивилизованно. Нет нужды привлекать полицию. Джисон мысленно ругает себя. Он так сосредоточился на том, как Чан сюда попал, что забыл, что полиция была вариантом. Джисон не уверен, что смог бы вызвать полицию на Чана, даже если бы попытался. Он не сделает этого с Чаном. Не сможет. — Удали мои фотографии, — говорит Джисон вместо этого, надеясь договориться о взаимовыгодной сделке. — Они мои. Просить подарок обратно невежливо, Джисон. Особенно теперь, когда тебе нечего дать взамен. — Чан окидывает Джисона взглядом с презрением, словно тот не заслуживает даже нормального взгляда. — Ты, ублюдок! — кричит Минхо через всю комнату, запуская в Чана (который уворачивается) наполовину полную бутылку воды, бросается на Чана и валит его на пол. Чонин стоит, прислонившись к стене, и с кем-то разговаривает по телефону. Минхо хватает телефон Чана, заставляя Face ID активироваться и войти в систему. — Где фотографии!? — кричит на него Минхо. — На моем ноутбуке, — говорит Чан с самодовольной улыбкой, поэтому Минхо бьет его телефоном. К сожалению, не разбивая ни телефон, ни лицо Чана. — Полиция уже в пути, — говорит Чонин, прикрывая микрофон. — Ладно. Я уйду. — Чан закатывает глаза, пытаясь выбраться из-под тяжести Минхо. — Нет. Ты не уйдешь! Не после всего. — Минхо сильнее надавливает на торс Чана, оседлав его. — Ты причинил боль уже достаточно многим. Джисон делает шаг влево. Потом еще один. Он подбирает телефон Чана с того места, где Минхо его бросил, и выбегает за дверь, игнорируя любые крики за спиной. Джисон не хочет находиться рядом, когда приедет полиция. Джисон бежит прямо в тренажерный зал своего жилого комплекса. Никто не ожидает, что он там будет, — поэтому он идёт туда.