Осколки снов

Он перестал считать дни на третьи сутки. Или на четвёртые. Или на десятые. Лампочка под потолком горела ровным жёлтым светом, не мигая, не давая понять — день сейчас или ночь. Вентиляция гудела монотонно, как колыбельная для безумцев. Капала вода где-то за стеной — кап, кап, кап — и каждый удар отзывался в висках тупой пульсацией. Эндрю сидел в кресле. Всё в том же. Руки привязаны к подлокотникам пластиковыми стяжками — они впились в кожу так глубоко, что он перестал чувствовать пальцы. Ноги — верёвкой к ножкам. Спина затекла. Шея болела от того, что он не мог лечь. Каждый мускул в теле кричал от напряжения, но он запрещал себе расслабляться — потому что расслабление означало сдачу. Он не спал. Сколько — он не знал. Доктор приходил, говорил, уходил. Свет гас, свет зажигался. Эндрю закрывал глаза, но сон не приходил. Только тяжёлая, липкая дремота, в которой он проваливался куда-то в темноту, а потом резко возвращался — от холода, от боли, от страха. Каждый раз, когда его веки тяжелели, тело дернулось, как от удара током, и он снова оказывался здесь — привязанный, беспомощный, один. Страх был новым. Он не чувствовал страха годами. Страх — это эмоция, а эмоции он разучился чувствовать давно, ещё в приемных семьях, когда понял, что если плакать — бьют сильнее, если кричать — запирают в подвале, если бояться — смеются. Он выжег страх из себя вместе со всем остальным. Оставил только пустоту и холод. Но сейчас страх вернулся. Он жил где-то в груди, под ребрами, теплый и липкий, как гной. Он поднимался к горлу, когда Доктор входил в комнату. Он сжимал сердце, когда гас свет. Он шептал: «Ты не выберешься. Ты умрешь здесь. Никто не придёт». Он просачивался в каждый сантиметр тела, делая кожу чувствительной, а мышцы — слабыми. Эндрю сжимал кулаки — насколько позволяли стяжки — и повторял про себя: «Я Эндрю. Мне двадцать лет. Я вратарь. У меня есть Нил. Я должен держаться». Но имя Нила становилось всё тише. Как радио, которое ловит только помехи. Как голос на другом конце тоннеля, который с каждым днем отдаляется.

***

Доктор пришёл с таблетками на второй день. Или на третий. Эндрю уже не был уверен. Время потеряло форму — оно растеклось, как жирное пятно на воде, и он не мог ухватить его за края. Он сидел в кресле, смотрел в стену, не поднимая головы. Тело болело — от холода, от голода, от напряжения. Желудок сводило пустотой — он не ел уже… сколько? Он не помнил. Губы потрескались до крови. Во рту пересохло так, что язык прилипал к нёбу, и каждое движение челюстью отдавалось сухим скрипом. Доктор вошёл без стука — как всегда. В руках у него был пластиковый стаканчик с водой и маленькая белая таблетка. Стаканчик был прозрачным, и Эндрю видел, как вода колышется — это была пытка сама по себе. — Тебе нужно поесть, — сказал он, останавливаясь перед креслом. — Но сначала — это. Эндрю поднял голову. Посмотрел на таблетку. Белая, круглая, с риской посередине. Такие он принимал сам — но другие. Другие дозировки. Другое назначение. Эта была чужой. — Что это? — спросил он. Голос сел, стал хриплым — он не говорил много часов, и связки отказали, превратив голос в скрежет. — Тебе не обязательно знать, — Доктор улыбнулся своей тонкой улыбкой. — Скажем так — это поможет тебе расслабиться. Немного снизит тревожность. Поможет смотреть на вещи более… философски. — Я не буду это принимать. — Ты примешь, Энди. Рано или поздно. Так почему не сейчас? Эндрю сжал челюсть, отвернулся к стене. На бетоне было пятно — тёмное, похожее на кровь. Может, его. Может, чужая. Может, оно было здесь всегда. Доктор вздохнул — тяжело, устало, как будто разговаривал с непослушным ребёнком. Поставил стакан на пол, прямо перед креслом, на расстоянии вытянутой руки — но Эндрю не мог дотянуться. Положил таблетку рядом. Выпрямился. — Хорошо. Мы подождём. Но знаешь что? Твое тело само попросит. Рано или поздно организм возьмёт своё. Ты захочешь пить. Ты захочешь забыться. И тогда ты придёшь к этому. Он ушёл. Шаги его ботинок стучали по бетону — раз, два, три, четыре — и затихли за дверью. Эндрю смотрел на таблетку. Белая, маленькая, безобидная. Она лежала на бетонном полу в двух метрах от кресла. Не достать. Не дотянуться. Её края поблескивали в жёлтом свете лампочки. Через час он понял, что хотел её принять. Не потому что хотел расслабиться. Потому что во рту пересохло настолько, что язык потрескался, и каждый вдох отдавался болью в горле, как будто оно превратилось в наждачную бумагу. Вода в стакане стояла рядом с таблеткой — прозрачная, холодная, манящая. Он видел, как она колышется от вибрации пола, когда Доктор ходил где-то наверху. Он смотрел на неё и не мог отвести взгляд. «Я не возьму, — сказал он себе. — Я не дам ему контролировать меня. Если я приму это — он победит». Через три часа он всё ещё смотрел на воду. Губы его кровоточили — он облизывал их, пытаясь увлажнить, но слюны не было. Кожа на губах треснула, и кровь засохла черными корками. Голова кружилась. Перед глазами плыли черные точки, а иногда — белые вспышки, как от удара. Его тело дрожало. Не от холода — от жажды. Каждая клетка кричала о воде. Желудок сводило пустотой, но жажда была сильнее голода. Он чувствовал, как пересыхают глаза — каждое моргание было болезненным, как будто веки терлись о наждак. Доктор пришёл снова через час, два или три. Эндрю не мог точно сказать. — Передумал? — спросил он. Эндрю молчал. Язык не слушался — он прилип к нёбу, и Эндрю боялся, что если оторвет его, пойдет кровь. — Хорошо. Тогда я выпью воду сам. Тебе же будет хуже. Он взял стакан, поднес к губам. Пил медленно, смакуя, глотал громко — так, что Эндрю слышал каждый глоток, каждый булькающий звук, каждый вздох удовлетворения. Вода стекала по его подбородку, падала на пол, и Эндрю смотрел на эти капли, как заворожённый. Он закрыл глаза. — Еще нет? — спросил Доктор. Голос его был довольным, почти радостным. — Ладно. Я еще приду. Посмотрим, как долго ты протянешь, Энди. Интересно, когда твоё тело начнёт поедать само себя? Он ушёл, забрав воду. Эндрю остался с таблеткой на полу и пустотой во рту. Жажда стала невыносимой. Он чувствовал, как его внутренности сжимаются, как кровь густеет, как сердце бьётся быстрее, пытаясь прокачать то, чего не хватает. Через четыре часа он крикнул. Не громко — горло не позволило. Звук вышел хриплым, надорванным, но Доктор услышал. Дверь открылась. — Я приму, — сказал Эндрю. Каждое слово было пыткой — язык отрывался от нёба с болью, как зажившая рана. Доктор улыбнулся. Принёс новый стакан воды — полный, холодный, с капельками конденсата на стенках. Наклонился, поднял таблетку, поднёс к губам Эндрю. — Открой рот. Эндрю подчинился. Таблетка упала на язык — горькая, противная, с химическим привкусом, который расползся по рту, как яд. Он проглотил. Таблетка застряла в горле на секунду — он почувствовал ее комком, который не хотел проходить. С трудом протолкнул и запил водой. Вода была немного теплой, с привкусом пластика, но она смочила горло, и на секунду стало легче. Он пил жадно, быстро, расплескав половину на грудь. Вода потекла по шее, за шиворот, прохладная и живительная. — Умница, — сказал Доктор, забирая стакан. — Теперь жди. Скоро всё станет проще. Эндрю не знал, чего ждать. Но через полчаса он понял. Мир поплыл. Сначала — легкое головокружение, как после первого глотка виски, когда пол уходит из-под ног, но ты ещё держишься. Потом — тяжесть в конечностях, будто его тело налили свинцом, каждую руку, каждую ногу, каждый палец. Потом — странное, липкое спокойствие. Страх ушёл. Тревога ушла. Всё, что осталось — пустота. Тёплая, мягкая, засасывающая, как болото. «Как антидепрессант, — подумал он. — Только эффект сильнее». Он пытался бороться. Сжимал кулаки — но не чувствовал пальцев. Кусал губу до крови — но вкус металла казался далёким, чужим. Царапал ногтями внутреннюю сторону запястий, пытаясь вернуть себя в реальность. Но тело не слушалось. Глаза закрывались сами. Дыхание становилось медленным, глубоким, как во сне. Он провалился в сон — не сон даже, а в серую, вязкую пустоту, где не было мыслей, не было боли, не было стен. Не было Доктора. Не было ножей на полке. Не было имени «Энди». Только пустота. И где-то далеко — голос Нила, который звал его, но он не мог ответить. Когда он проснулся, Доктор сидел напротив и смотрел на него. — Как спалось, Энди? — спросил он. Эндрю не ответил. Он не мог. Язык не слушался — он был тяжелым, как кусок мяса. Губы не двигались. Веки опускались сами, даже когда он пытался держать их открытыми. — Это только начало, — сказал Доктор. — Твое тело привыкнет. А потом — мы добавим ещё. Я хочу посмотреть, сколько ты сможешь принять, прежде чем стена рухнет. Какая доза будет критической. Где проходит граница между человеком и овощем. Он встал, подошёл к полке, где лежали ножи Эндрю. Взял один — маленький, острый, блестящий. Провел лезвием по своей ладони — не сильно, только чтобы показать, какое оно острое. Кровь выступила тонкой линией — красной, яркой, живой. — Твои игрушки, Энди. Они всё ещё ждут тебя. Может, я как-нибудь дам тебе один. Поиграем немного. Он положил нож обратно на полку и ушёл. Эндрю смотрел на лезвие, блестящее в жёлтом свете, и чувствовал, как таблетки медленно отпускают его тело. Боль возвращалась в двойном размере — сначала в пальцах, потом в запястьях, потом во всём теле, как будто его били током. Возвращался страх — липкий, тёплый, живущий под рёбрами. Возвращался он сам. Но часть его — та, серая, тёплая — осталась. И она шептала: «Прими ещё. Будет легче. Ты устал. Просто прими». Эндрю сжал кулаки и прошептал: «Нил». Тише, чем когда-либо.

***

Однажды Доктор выключил отопление. Эндрю не знал, что в подвале было отопление. Но теперь он понял, что оно было — потому что без него температура упала до нуля. Холод пришёл не сразу. Сначала Эндрю просто стало зябко — мурашки побежали по коже, волосы на руках встали дыбом. Он подумал, что это таблетки — они иногда вызывали озноб. Но потом холод стал глубже. Он проник под одежду, под кожу, в кости. Эндрю дрожал. Он не позволял себе дрожать никогда. Дрожь — это слабость. Это страх, проявленный наружу. Это приглашение для тех, кто хочет сделать больно. Но сейчас тело не слушалось. Мелкая, частая дрожь била его изнутри, как озноб при лихорадке. Мышцы сводило судорогой — сначала в икрах, потом в бёдрах, потом в спине. Зубы стучали — громко, отрывисто, как кастаньеты. Он пытался согреться. Сжимал кулаки — но стяжки не давали сжать их сильно. Напрягал мышцы — но через минуту они уставали и начинали болеть. Сворачивался в кресле — насколько позволяли веревки — но холод находил его везде. Он вспомнил детство, одну из приемных семей. Там его запирали в гараже зимой. Без куртки. Без обуви. Он сидел на бетонном полу и смотрел на свои пальцы, которые сначала краснели, потом белели, потом переставали чувствоваться. Он думал, что они отвалятся. Они не отвалились. Но он запомнил холод. Сейчас холод был таким же. Нет — хуже. Потому что тогда он мог двигаться. Ходить по гаражу, прыгать на месте, махать руками. А сейчас он был привязан. Доктор пришёл через несколько часов — или через день, Эндрю не мог сказать. — Замерзаешь? — спросил он. Эндрю не ответил. Зубы стучали слишком громко, чтобы говорить. — Это полезно, знаешь, — продолжил Доктор. — Холод укрепляет дух. Закаляет тело. Ты станешь сильнее после этого. Если выживешь. Он улыбнулся и ушёл. Эндрю остался в холоде. Дрожь стала крупной — его трясло так сильно, что кресло вибрировало. Пальцы на ногах онемели — он не чувствовал их совсем. Пальцы на руках — тоже. Он закрыл глаза и представил тепло. Нил был теплым. Когда они сидели в машине, Нил всегда был теплым — его плечо, его рука, его дыхание. Эндрю никогда не прижимался к нему — он не умел прижиматься. Но он знал, что если бы захотел — Нил согрел бы его. «Нил, — подумал он. — Где ты? Почему так долго?» Холод не уходил. Но голос Нила в голове стал громче.

***

Холод сменился жаром на следующий день. Или на следующий после следующего. Эндрю потерял счёт. Доктор включил обогреватель — старый, ржавый, с красными спиралями, которые светились в темноте, как глаза демона. Жар ударил в лицо — сухой, обжигающий. Сначала Эндрю обрадовался. Тепло. После холода — тепло. Он расслабил мышцы, позволил себе согреться. Но тепло не остановилось. Оно становилось жаром. Жар — пеклом. Обогреватель стоял в двух метрах от кресла — слишком близко. Красные спирали пульсировали, как сердце. Воздух стал сухим, тяжелым, как в сауне. Эндрю начал потеть — пот стекал по лицу, по шее, по спине, заливал глаза, щипал кожу. Он не мог вытереть его — руки привязаны. Пот засыхал и превращался в соль. Кожа чесалась — сначала слабо, потом сильнее, потом невыносимо. Он терся спиной о спинку кресла, пытаясь унять зуд, но веревки не давали. Губы снова пересохли. Вода была на полу — в трёх метрах от кресла. Новая бутылка. Доктор ставил её каждый день, проверяя, сдастся ли Эндрю. Эндрю не сдавался. Но сейчас он смотрел на бутылку и чувствовал, как его горло сжимается в спазме. — Пить, — прошептал он. Голос не слушался. Доктор услышал. Доктор всегда слышал. — Что? — спросил он, входя в комнату. — Пить, — повторил Эндрю громче. Доктор подошёл к бутылке, взял её, открыл. Вода булькнула. Он поднес бутылку к губам Эндрю. — Открывай рот. Эндрю открыл. Доктор наклонил бутылку — но не дал напиться. Только смочил губы — каплей, двумя, тремя. Эндрю облизнулся, пытаясь собрать влагу языком. — Попроси красиво, — сказал Доктор. Эндрю промолчал. Доктор вылил остатки воды на пол. Вода растеклась по бетону, собираясь в лужицы. Эндрю смотрел на них и чувствовал, как его горло сжимается от отчаяния. — В следующий раз будешь вежливее, — сказал Доктор и ушёл. Эндрю остался с обогревателем, который пылал всё сильнее, и с водой на полу, которую он не мог выпить. Его кожа покраснела. Обгорела. На предплечьях, там, где раньше были повязки, появились красные пятна — ожоги первой степени. Он чувствовал их тупую пульсирующую боль. Пот стекал по ожогам, и каждый раз, когда соль попадала на поврежденную кожу, он вздрагивал. «Нил», — думал он. «Нил, я не выдержу. Нил, я выдержу. Нил, я…» Мысли путались. Жара и жажда смешивались в одну сплошную боль.

***

В какой-то момент мужчина отключил обогреватель и температура стала более комфортной. Через несколько часов Доктор пришёл в хорошем настроении. Эндрю понял это по шагам — лёгким, почти танцующим. По тому, как он напевал что-то себе под нос, открывая дверь. По улыбке — широкой, почти искренней, обнажающей ровные белые зубы. — Доброе утро, Энди! — сказал он. — Отличные новости. Твои друзья всё ещё ищут тебя. Полиция — тоже. Но они идут по ложному следу. Я запутал их так, что они никогда не найдут нас. Еще пара дней — и они сдадутся. Забудут. Будут жить дальше. Эндрю молчал. Он научился молчать. Молчать было легче, чем говорить — легче, чем слышать свой сломанный, чужой голос. — Ты не рад? — Доктор наклонился, заглянул ему в лицо. — Твои друзья не бросили тебя. Это же хорошо, правда? — Ты не знаешь моих друзей, — сказал Эндрю. Голос был ровным, пустым. Таблетки выветрились из крови, и он снова мог думать. Не хорошо, не плохо. Просто — мог. Голова была ясной, как никогда. — О, я знаю, — Доктор выпрямился, засунул руки в карманы брюк. — Рыжий. Джостен. Он бегает по утрам, врёт всем, включая себя. Он думает, что найдет тебя. Но он не найдёт. — Найдёт. — Не найдёт. — Найдёт, — повторил Эндрю. Громче. С вызовом. Доктор посмотрел на него. Улыбка сползла с лица — медленно, как снег с крыши. — Ты споришь со мной, Энди? — Меня зовут не Энди, — сказал Эндрю. Каждое слово было ударом. — И ты проиграешь. Нил найдёт меня. И он убьет тебя. Не сразу. Сначала он будет бить тебя твоими же инструментами. Потом — моими ножами. А потом — когда ты будешь молить о смерти — он позволит тебе умереть. Тишина. Доктор стоял неподвижно, глядя на Эндрю. Его серые глаза стали тёмными, почти чёрными. Он медленно снял очки, протер их краем рубашки — движение механическое, привычное — надел снова. — Я думал, мы уже прошли этап «я сильный, я не сломаюсь», — сказал он тихо. — Но, видимо, нет. Видимо, твоя стена крепче, чем я думал. Это хорошо. Это делает игру интереснее. Он подошёл к креслу. Остановился вплотную. Теперь его лицо было в двадцати сантиметрах от лица Эндрю. Он пах кофе и потом. — Ты меня оскорбил, Энди. И ты не послушался. А за это — наказание. Он ударил. Не сильно — так, чтобы почувствовать, но не оглушить. Ладонью по щеке — пощечина, как ребёнку. Унизительно. Звук получился звонким, почти музыкальным. Эндрю не вздрогнул. Не моргнул. Смотрел в серые глаза Доктора и молчал. Только щека горела — красное пятно расползалось по коже. — Ещё? — спросил Доктор. — Ты бьешь как девчонка, — сказал Эндрю. Губы разбились в улыбку — кривую, злую, кровавую. Доктор ударил снова. Кулаком. В скулу. Голова мотнулась в сторону — резко, как у тряпичной куклы. В ушах зазвенело — высокий, пронзительный звук, как от динамика. На губе выступила кровь — солёная, тёплая, стекающая по подбородку. — Будешь продолжать? — спросил Доктор. Эндрю повернул голову, посмотрел на него. Карие глаза — пустые, как всегда. Но внутри — что-то горело. Что-то, что он не чувствовал годами. — Твой отец бил сильнее, — сказал он. Миньярд ткнул пальцем и понял, что попал.— И твой отец был умнее. Он хотя бы понимал, что делает. А ты — ты просто игрушка. Ты играешь в бога, но ты даже не знаешь правил. Доктор побелел. Он ударил ещё раз. В нос. Эндрю услышал хруст — не громкий, но отчётливый, как ветка, ломающаяся под ногой. Кровь хлынула из носа — тёплая, обильная, залила губы, подбородок, шею, грудь. Она капала на колени, на верёвки, на бетонный пол. Вкус металла заполнил рот. — Ещё слово, и я сломаю тебе челюсть, — сказал Доктор. Голос его дрожал — не от страха, от ярости. Эндрю улыбнулся. Кровавой улыбкой, которая должна была пугать. Которая пугала. — Нил убьёт тебя, — сказал он. — Не я. Нил. Он придёт. И ты сдохнешь. Как собака. В луже собственной крови. Доктор ударил еще раз. В живот. Эндрю согнулся — насколько позволяли стяжки. Воздух вышел из лёгких со свистом — громким, надрывным. Боль была острой, как нож, который вонзили под рёбра и поворачивают. Он закашлялся — кровь из носа попала в горло, он захлебнулся, выплюнул. Кровь смешалась со слюной, стала розовой, жидкой. — Последнее предупреждение, — сказал Доктор. Эндрю выпрямился. Посмотрел ему в глаза. Кадык дернулся, когда он сглотнул кровь. — Ты не убьёшь меня, — сказал он. — Я нужен тебе живым. А пока я жив — я буду оскорблять тебя. Я буду смеяться над тобой. Потому что ты — ничто. Ты — никто. Ты — пустое место, которое пытается доказать, что оно существует. Доктор сжал кулаки. Его лицо стало красным — от напряжения, от злости, от унижения. На секунду Эндрю показалось, что он ударит снова — сильно, в висок, может быть, насмерть. Но Доктор развернулся и вышел вон. Дверь закрылась. Свет погас. Эндрю остался один в темноте, с разбитым лицом, сломанным носом и кровью, которая текла по шее и капала на колени. Кап, кап, кап — в такт сердцу. Он закрыл глаза. «Нил, — подумал он. — Я всё ещё здесь. Я всё ещё жду. Ты только найди меня». Боль пульсировала в такт сердцу — раз, два, три. И каждый удар был именем.

***

Он перестал понимать, где реальность, а где — нет. Доктор не давал ему спать. Трое суток? Пятеро? Неделя? Эндрю потерял счёт. Время превратилось в тягучую, липкую субстанцию, которая не двигалась и не заканчивалась. Каждый раз, когда он проваливался в дремоту — Доктор входил, включал свет, хлопал дверью, кричал. Каждый раз, когда его веки тяжелели, а дыхание становилось ровным — холодная вода из ведра обрушивалась на голову, заставляя его задыхаться и кашлять. Он сидел в кресле, глядя в стену, и не мог отличить свои мысли от реальности. Ему казалось, что Нил пришёл. Он слышал его голос — быстрый, резкий, живой, настоящий. «Эндрю, я здесь. Я нашёл тебя. Пойдём. Прямо сейчас. Вставай». Он открывал глаза — никого. Только стена. Только лампочка. Только тишина, нарушаемая капающей водой. Ему казалось, что Аарон сидит рядом. На полу, скрестив ноги, как в детстве. «Ты должен быть сильным,— говорил Аарон. — Ты справишься». Эндрю открывал глаза — пустота. Ему казалось, что Ники плачет в углу, зажмурившись, сжавшись в комок. «Я должен был что-то сделать, — шептал Ники. — Я должен был поехать с тобой. Я должен был…» Эндрю моргал — никого. Ему казалось, что Кевин стоит в дверях, скрестив руки на груди, смотрит сурово, как всегда перед игрой. «Ты сильнее этого, Миньярд. Ты всегда был сильнее. Не смей умирать.» Эндрю закрывал глаза — темнота. И только один голос не исчезал. Он звучал в голове постоянно, как радио, которое не выключить. Как сердцебиение. Как дыхание. Голос Нила. «Я здесь. Я не уйду. Я найду тебя. Я обещаю». Эндрю цеплялся за него, как утопающий за спасательный круг. Когда реальность распадалась на куски — он закрывал глаза и слушал. Когда боль становилась невыносимой — он повторял это имя, как мантру. Когда тьма сгущалась вокруг, готовая поглотить — он держался за этот голос, как за единственную ниточку, связывающую его с жизнью. «Нил. Нил. Нил». Имя стало молитвой. Единственной, которую он помнил.

***

Доктор пришел с новой игрой. — Сядь прямо, — сказал он. Эндрю не пошевелился. Доктор подошел сзади, схватил его за волосы — блондинистые, грязные, слипшиеся — и дёрнул назад. Голова запрокинулась. Шея открылась. — Я сказал: сядь прямо. Он затянул вокруг шеи Эндрю что-то — верёвку? Ремень? Эндрю не видел, только почувствовал, как что-то холодное и жёсткое сжимает горло. — Это называется «удушение с контролем», — сказал Доктор, затягивая узел. — Я не перекрою дыхание полностью. Только частично. Ты сможешь дышать — но каждый вдох будет стоить тебе усилий. Каждый вдох будет напоминать, что ты жив. Пока жив. Он затянул сильнее. Эндрю почувствовал, как горло сжалось. Воздух проходил — но с трудом, со свистом, с болью. Каждый вдох был борьбой. Каждый выдох — облегчением. — Умница, — сказал Доктор. — Так и сиди. Не дёргайся. Если будешь дёргаться — узел затянется сам. И тогда ты задохнёшься. А я не хочу, чтобы ты умирал. Пока. Он ушёл. Эндрю сидел неподвижно. Боялся дышать. Боялся не дышать. Воздух проходил через сжатое горло тонкой струйкой — свистящей, горячей, недостаточной. Голова кружилась. В ушах шумело. Перед глазами плыли чёрные пятна. «Не дёргайся, — сказал он себе. — Не дёргайся. Дыши. Медленно. Глубоко». Но каждое движение кадыком затягивало узел туже. Каждый глоток — даже глоток пустоты — был пыткой. Он сидел и дышал. Вдох — свист, боль, темнота перед глазами. Выдох — облегчение, надежда, свет. Примерно через час Доктор вернулся. Ослабил узел. — Хорошо сидел, — сказал он. — Получишь воду и еду. Он дал Эндрю напиться — целую бутылку, не каплю, не глоток, а целую бутылку. Вода лилась по подбородку, по шее, по груди, но Эндрю пил — жадно, быстро, захлёбываясь, кашляя, давясь. Затем он накормил его чем-то из маленького тюбика. Это не было вкусным и сытным, но лучше, чем ничего. — Завтра повторим, — сказал Доктор и ушёл. Эндрю остался с красной полосой на шее и саднящим горлом. «Нил, — подумал он. — Я всё ещё дышу. Я всё ещё жив. Я всё ещё жду».

***

Доктор развязал ему ноги и руки на шестой день. Или на седьмой. Эндрю не мог сказать. — Встань, — сказал Доктор. Эндрю попытался. Ноги не слушались — они затекли, онемели, превратились в куски дерева. Он упал на бетонный пол, ударился коленями, локтями, подбородком. Боль вспыхнула, как спичка. — Встань, — повторил Доктор. Эндрю встал. На подгибающихся ногах, дрожа, качаясь, хватаясь за воздух. — Хорошо, — сказал Доктор. — Теперь стой. Он привязал верёвку к потолку — к крюку, которого Эндрю раньше не замечал. Пристегнул его запястья к этой верёвке — так, что руки оказались подняты над головой. Ноги — на ширине плеч, но не привязаны. Миньярд не мог сопротивляться, даже если хотел. Сил не было, тело слишком ослабло. — Стой так, — сказал Доктор. — Не садись. Не ложись. Не сгибай руки. Если согнёшь — верёвка затянется. Если сядешь — я приду и ударю. Понял? Эндрю молчал. Доктор ушёл. Сначала было почти легко. Руки подняты — кровь отлила от пальцев, они онемели, но это было лучше, чем стяжки. Ноги свободны — можно было переминаться с ноги на ногу. Через час плечи начали болеть. Вес тела тянул вниз, руки выворачивались в плечевых суставах. Эндрю попытался опустить руки — верёвка затянулась, впилась в запястья, и он снова поднял их. Через три часа боль стала невыносимой. Плечи горели, как в огне. Спина затекла. Поясница ныла. Каждый мускул в теле кричал. Через пять часов Эндрю начал падать. Не потому что хотел — ноги подкашивались сами. Он падал вперёд, верёвка натягивалась, запястья выворачивались — боль была такой, что он кричал. Потом снова вставал. Снова падал. Снова кричал. Доктор пришёл через семь часов. — Хорошо стоял, — сказал он. — Отдохни. Он снял верёвку, и Эндрю рухнул на пол, как мешок с костями. Не мог пошевелиться. Не мог поднять руку. Не мог разогнуть спину. Доктор привязал его обратно к креслу. — Еще повторим, — сказал он. Эндрю закрыл глаза. «Нил, — подумал он. — У меня нет сил. Нил, я не могу. Нил, помоги». Но помощь не пришла.

***

Доктор пришёл с новой игрушкой. Маленький чёрный динамик. Он поставил его на полку — рядом с ножами Эндрю — и включил. Из динамика раздался звук. Высокий, пронзительный, монотонный. Как комар над ухом. Как сверло, которое ввинчивается в череп. Как зубная боль, только для ушей. — Это частота, — сказал Доктор. — Она не причиняет физической боли. Но через несколько часов ты будешь умолять меня выключить её. Твой мозг не может игнорировать этот звук. Он проникает везде. Он будет с тобой всегда. Он вышел. Звук остался. Эндрю сжал челюсть. Закрыл глаза. Пытался не слушать. Но звук проникал сквозь закрытые уши, сквозь сжатые веки, сквозь сжатые кулаки. Он жил где-то внутри, в костях, в зубах, в мозгу. Он резонировал с черепом, заставляя каждую косточку вибрировать. Он делал мысли мутными, а разум — липким. Через час Эндрю начал раскачиваться вперёд-назад. Не потому что хотел — тело делало это само. Маятник. Влево-вправо. Влево-вправо. Влево-вправо. Через три часа он закричал. Не громко — горло уже не позволяло после удушения. Звук вышел хриплым, надорванным, похожим на вой раненого животного. Но Доктор услышал. Вошёл. Выключил звук. Тишина ударила по ушам сильнее, чем звук. Эндрю слышал, как кровь стучит в висках. Как сердце бьётся в груди. Как вода капает за стеной. — Хочешь ещё? — спросил Доктор. Эндрю молчал. Дышал тяжело, прерывисто, ртом — нос не дышал после перелома. — Я спросил: хочешь ещё? — Нет, — прошептал Эндрю. Слово вышло чужим, не его. — Тогда будешь слушаться? Эндрю кивнул. Единственное движение, на которое он был способен. — Хорошо, — Доктор улыбнулся своей тонкой улыбкой. — Тогда расскажи мне про ту семью. Про Энди. Про то, что он делал с тобой по ночам. Про то, как ты лежал и молчал. Эндрю закрыл глаза. «Нил», — подумал он. — Нет, — сказал он вслух. Твердо. Громко, насколько мог. Доктор нажал на кнопку. Звук вернулся — такой же пронзительный, монотонный, невыносимый. И Эндрю снова закричал.

***

Таблетки стали частью распорядка. Доктор приходил два раза в день — утром и вечером — и клал таблетку на язык Эндрю. Запивал водой. Смотрел, как он глотает. Иногда — две таблетки. Иногда — три. Очень редко давал небольшую порцию еды, слишком маленькую для того, чтобы хотя бы немного насытиться. Эндрю перестал сопротивляться. Не потому что сдался. Потому что таблетки давали передышку. В серой, тёплой пустоте не было боли. Не было страха. Не было голоса из динамика. Не было удушения. Не было Доктора. Только пустота. И где-то далеко — голос Нила. Тот самый, который не исчезал. «Я здесь. Я не уйду». Эндрю цеплялся за него, как за ниточку, которая связывала его с реальностью. Ниточка становилась всё тоньше — но он не отпускал. Однажды — после очередной дозы — он увидел Нила. Реального. Не галлюцинацию. Нил стоял в углу подвала, рыжий, грязный, с красными глазами и разбитыми костяшками. В руках у него был нож — один из ножей Эндрю. Тот, что острее всех. Тот, которым Эндрю собирался защищаться. — Я здесь, — сказал Нил. — Я нашёл тебя. Пойдём. Эндрю хотел встать. Не мог — стяжки. — Отпусти его, — сказал Нил Доктору. Голос его был низким, опасным, незнакомым. — Или я убью тебя. Медленно. Доктор засмеялся. Смех его был громким, искренним, почти весёлым. — Ты ненастоящий, — сказал он. — Ты просто галлюцинация. Продукт лишения сна и химии. Тебя не существует. — Я настоящий, — сказал Нил. — И я пришёл за ним. Я всегда прихожу за ним. Доктор подошёл к Нилу, протянул руку, чтобы коснуться его. Рука прошла сквозь. Как сквозь дым. Как сквозь сон. Нил исчез. Эндрю закрыл глаза. «Ненастоящий, — подумал он. — Конечно, ненастоящий. Никто не придёт». Но ниточка не оборвалась. Она стала тоньше — но держалась.

***

Он не знал, сколько ещё выдержит. Тело болело всё. Каждый сантиметр кожи, каждый мускул, каждая кость. Рёбра ныли при каждом вдохе — треснули в какой-то день, когда Доктор бил ногами за отказ называть себя Энди, за отказ рассказывать что-либо. Нос был сломан — он дышал ртом, и воздух обжигал горло, сухое и красное от криков. Запястья кровоточили под стяжками — кровь засохла чёрными корками, смешалась с грязью и пылью. Голова гудела — от таблеток, от побоев, от бессонницы, от звуков. Разум плавился. Галлюцинации приходили чаще. Он видел Нила, Аарона, Ники, Кевина, даже Мэтта — они сидели рядом, говорили с ним, обещали спасти, держали за руку, которую он не чувствовал. Он знал, что они ненастоящие. Но всё равно слушал. Потому что их голоса были лучше тишины. Лучше капающей воды. Лучше гула вентиляции. Доктор приходил снова и снова. Давал таблетки. Мучал голодом. Не давал спать. Включал динамик. Затягивал веревку на шее. Ставил к обогревателю или выключал отопление полностью. Лапал и называл различными «милыми» словами. Бил за непослушание. Бил за молчание. Бил за оскорбления. Бил за то, что Эндрю отказывался называть себя Энди. Бил за то, что Эндрю называл себя Эндрю. Бил за то, что он дышал. Эндрю терпел. Потому что Эндрю Минярд умел только терпеть и ждать. И иногда — верить, что рыжий найдёт. Он закрыл глаза. Открыл. Снова закрыл. В темноте за стеной капала вода. Кап, кап, кап. «Нил, — подумал он. — Я всё ещё здесь. Я всё ещё жив. Я всё ещё жду. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста». Он не знал, услышит ли его кто-нибудь. Но он продолжал шептать. Потому что это было всё, что у него осталось.