Осколки снов

Он не знал, какой это был день. Время умерло. Лампочка под потолком горела ровным жёлтым светом — не мигала, не гасла, не давала понять, день сейчас или ночь. Вентиляция гудела монотонно, как похоронный марш. Вода за стеной капала — кап, кап, кап — и каждый удар отзывался в висках тупой пульсацией. Эндрю сидел в кресле. Всё в том же. Руки привязаны к подлокотникам пластиковыми стяжками. Ноги — верёвкой к ножкам. Спина затекла. Шея болела. Каждый мускул в теле кричал, но он научился не слышать. Он смотрел на свои запястья. Стяжки впились в кожу так глубоко, что пальцы давно онемели. Кровь засохла чёрными корками вокруг пластика. Но за эти дни — недели? месяцы? — стяжки стали слабее. Он заметил это вчера. Или позавчера. Одна из стяжек на левой руке — та, что ближе к локтю — начала трескаться. Маленькая белая трещина на сером пластике. Он не знал, отчего — может, от постоянного напряжения, может, от того, что он дёргался во сне (если ему давали поспать), может, от старости. Он начал работать над ней. Сначала — просто сжимал кулак, напрягая мышцы, заставляя стяжку растягиваться. Пластик скрипел, но не поддавался. Тогда он начал тереть запястье о подлокотник — вперёд-назад, вперёд-назад, как пила. Кожа слезала, кровь текла по пальцам, но он не чувствовал боли. Только тупое, далёкое жжение. Стяжка становилась тоньше. Он не знал, сколько времени это заняло. Часы? Дни? Он терял сознание от боли, просыпался, продолжал. Пластик скрипел, крошился, белая трещина росла. Когда Доктор пришёл в следующий раз, стяжка была почти перепилена. Эндрю услышал шаги за секунду до того, как открылась дверь. Ботинки — тяжёлые, с резиновой подошвой — стучали по бетону, приближаясь. Он убрал руки за подлокотники, спрятал запястья. Напряг мышцы, чтобы кровь не капала на пол. Доктор вошёл. Улыбнулся своей тонкой улыбкой — той, что не касалась глаз. — Доброе утро, Энди, — сказал он. — Или вечер. Я уже не помню. Он подошёл к креслу, наклонился, заглянул в лицо Эндрю. Серые глаза — холодные, пустые, как у рыбы. — Ты выглядишь хуже, чем обычно, — сказал он. — Не спал? Эндрю молчал. Доктор перевёл взгляд на его руки. Эндрю почувствовал, как сердце пропустило удар. — Что это? — спросил Доктор тихо. Он схватил Эндрю за левое запястье, вывернул руку. Кровь брызнула на пол — капли упали на бетон, растеклись тёмными лужицами. — Ах, Энди, — сказал Доктор. — Ты пытался сбежать? Он посмотрел на стяжку — треснувшую, почти перепиленную. Потом перевёл взгляд на Эндрю. Улыбка исчезла. — Я думал, мы договорились, — сказал он. — Ты не будешь делать глупостей. Я не буду делать больно. А ты нарушаешь договор. Он отпустил запястье. Эндрю уронил руку на подлокотник — она повисла плетью. — За это будет наказание, — сказал Доктор. Он вышел. Вернулся через несколько минут с новыми стяжками и цепями.

***

Доктор развязал ему ноги. Схватил за плечо, рывком поднял из кресла. Ноги не слушались — они затекли, онемели, превратились в куски дерева. Эндрю упал на колени, ударился о бетонный пол. Боль вспыхнула в коленных чашечках, разлилась по ногам. Он не закричал — только выдохнул сквозь зубы. — Вставай, — сказал Доктор. Эндрю попытался. Опёрся на руки — запястья взорвались болью. Он встал. Шатаясь, как пьяный. Мир плыл перед глазами — чёрные пятна, белые вспышки. Голова кружилась так сильно, что он едва не упал снова. Доктор подтолкнул его к стене — дальней, бетонной, с пятнами влаги и плесени. Эндрю прислонился спиной к холодному бетону, тяжело дыша. Стена была шершавой, холод пробирал сквозь тонкую футболку. — Стой смирно, — сказал Доктор. Эндрю стоял, прислонившись к стене, и смотрел в пол. Голова кружилась. В ушах шумело. Он не видел, что делает Доктор — только слышал звон металла, лязг цепей, сверление стен. Бетонная пыль сыпалась на плечи. — Я сделал для тебя специальное место, — сказал Доктор, не оборачиваясь. — У стены. На полу. Будешь сидеть, как собака. Руки в стороны — не дотянешься до замка. Ноги свободны, но встать не сможешь — цепи короткие. Эндрю молчал. Язык прилип к нёбу, во рту пересохло так, что нельзя было говорить. — Ты слышишь меня? — спросил Доктор, поворачиваясь. — Слышу, — прошептал Эндрю. Голос был чужим — хриплым, надорванным. — Хорошо. Тогда садись. Доктор толкнул его в грудь. Эндрю упал на спину — ударился затылком о бетонный пол. Боль взорвалась в голове — яркая, белая, ослепительная. На секунду он потерял сознание — или показалось. Мир распался на куски, потом собрался обратно, но картинка двоилась и плыла. Он лежал на холодном бетоне, глядя в потолок. Лампочка мигала — или ему казалось. В ушах звенело — высокий, пронзительный звук, как от динамика Доктора. — Не спать, — сказал Доктор. Он наклонился, схватил Эндрю за волосы, приподнял голову. — Смотреть на меня. Эндрю смотрел. В глазах двоилось — два Доктора, три, четыре. Серые глаза расплывались, как чернила в воде. — У тебя сотрясение, — сказал Доктор. — Теперь ты не будешь сопротивляться. Голова болит? Тошнит? Эндрю не ответил. Его тошнило — ком подкатил к горлу, но в желудке было пусто. Горечь поднялась по пищеводу, и он сглотнул, чтобы его не стошнило. — Это хорошо, — сказал Доктор. — Значит, я не ошибся с силой. Он отпустил голову. Эндрю уронил её на бетон — боль отозвалась в затылке, в висках, в глазах. По позвоночнику прошла судорога. — Теперь сядь, — сказал Доктор. Эндрю попытался сесть. Мир качнулся. Его вырвало — жёлчью, потому что есть было нечего. Желудок сжался в спазме, выталкивая пустоту. Он закашлялся, сплюнул горечь на бетон. Кислый вкус заполнил рот. — Хорошо, — сказал Доктор. — Очень хорошо. Классические симптомы. Тошнота, головокружение, спутанность сознания. Ты не будешь помнить этот день, дорогой Эндрю. И следующие несколько — тоже. Он подождал, пока Миньярд перестанет кашлять. Потом схватил его за плечи, приподнял, прислонил спиной к стене. Бетон был холодным — даже через одежду. Плечи коснулись влажной стены, и холод пробрал до костей. — Сиди здесь, — сказал Доктор. — Не двигайся. Если упадёшь — ударишься головой снова. А второе сотрясение может тебя серьёзно покалечить или даже убить. Я, конечно, не против, но мне пока ещё не всё равно. Эндрю сидел, прислонившись к стене. Ноги вытянуты вперёд, но он не мог их выпрямить — колени подгибались. Руки — по бокам, безвольно, пальцы касаются бетонного пола. Доктор взял его левую руку, поднял до уровня плеча, защёлкнул наручник на запястье. Металл был холодным — ледяным. Он сжал кожу, впился в кость. Цепь — короткая, метра полтора — уходила в стену, к крюку, вбитому в бетон на высоте плеча. — Дёрнешься — цепь натянется, — сказал Доктор. — Рука вывернется. Будет больно. Но ты же любишь боль, правда, Энди? Потом — правую руку. Тот же наручник, та же цепь, тот же крюк. Металл звякнул, когда Доктор защёлкнул замок. Эндрю сидел, раскинув руки в стороны, как распятый, но на полу. Ноги свободны — он мог двигать ими, сгибать в коленях, даже встать на колени. Но встать во весь рост не мог — цепи держали руки, не давая подняться. Каждое движение отдавалось болью в плечах. — Теперь не сбежишь, — сказал Доктор. — Каждая рука отдельно. На цепях. Ты можешь сидеть, можешь лечь, можешь свернуться калачиком. Но встать — не сможешь. И дотянуться до замков — тоже. Он проверил наручники — дёрнул за цепь. Металл звякнул, крюк в стене даже не дрогнул. Потом дёрнул сильнее — Эндрю дёрнулся вперёд, плечи вывернулись, боль вспыхнула в суставах. — Умница, — сказал Доктор сам себе. Он подошёл к креслу, поднял его — легко, как игрушку — и вынес из комнаты. Миньярд не видел, куда. Он смотрел на свои руки — наручники блестели в жёлтом свете, цепи уходили в стену, к чёрным крюкам. Кровь сочилась из-под металла, капала на бетон. — Я вернусь через несколько дней, — сказал Доктор. — Отдохни пока. Может, поспишь. Хотя вряд ли. Он засмеялся — сухо, отрывисто, как лай. Дверь закрылась. Свет погас. Эндрю остался один, прикованный к стене, сидя на бетонном полу, в темноте. Голова гудела. Тошнота подкатывала к горлу. Он прислонился затылком к холодной стене и закрыл глаза. «Нил, — подумал он. — Если ты не придёшь в скором времени — я умру здесь».

***

Он перестал понимать, где реальность, а где — нет. Доктор не давал ему спать и параллельно с этим надругался над ним. Сколько прошло — два дня? три? пять? — Эндрю не знал. Каждый раз, когда он проваливался в дремоту, его тело падало на бок, цепь натягивалась, боль по всему телу возвращала его в сознание. Каждый раз, когда веки тяжелели, а голова падала на грудь — металл впивался в запястья, и он снова открывал глаза. Он сидел у стены. Руки вывернуты, плечи горят, спина затекла и болела. Он мог лечь на бок, свернуться калачиком, поджав колени к груди — и делал так, когда силы кончались. Но тогда цепи натягивались, наручники впивались в запястья, и боль не давала уснуть. Он лежал на боку, смотря в стену. Голова гудела. В ушах шумело. Перед глазами плыли чёрные точки. Пол был холодным — ледяным. Холод пробирал сквозь одежду, сквозь кожу, в кости. Галлюцинации возвращались. Он видел Аарона. Тот сидел напротив, скрестив ноги, и смотрел на него с ненавистью. Его лицо было точно таким же, как у Эндрю — та же форма губ, те же скулы, тот же разрез глаз. Но взгляд был другим. Живым. Злым. «Ты всегда был слабым, — говорил Аарон. — Ты всегда сдавался. Я знал, что это случится. Знал, что однажды ты не вернёшься». Эндрю открывал глаза — никого. Только стена. Только цепи. Только тьма. Он видел Ники, испуганного, с красными глазами. Он стоял в углу и плакал. Его плечи дрожали, он закрывал лицо руками. «Я должен был поехать с тобой. Я должен был что-то сделать. Я твой кузен, я должен был защищать тебя. Прости меня, прости меня, прости…» Эндрю моргал — пустота. Он видел Кевина. Тот стоял в дверях, сжимая биту, и кричал. Его лицо было красным, вены на шее вздулись, татуировка дергалась. «Ты вратарь! Ты защищаешь ворота! Защити себя! Ты нужен команде! Ты нужен мне! Не смей умирать!» Эндрю закрывал глаза — темнота. Он видел Рене. Она сидела на корточках перед ним, спокойная, как всегда, и смотрела своими светлыми глазами. «Ты сильнее, чем думаешь, — говорила она. — Ты выживешь. Ты всегда выживал». Он видел Дэн. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела сурово. «Не смей сдаваться, Миньярд. Команда без вратаря, без тебя — не команда». Он видел Элисон. Она сидела на полу, поджав ноги, и крутила в пальцах сигарету. «Ты меня бесишь, — говорила она. — и я хочу сказать тебе это в лицо. Так что живи. Понял?» И только один голос не исчезал. Он звучал в голове постоянно, как радио, которое не выключить. Как сердцебиение. Как дыхание. Как вода за стеной — кап, кап, кап. Голос Нила. «Я здесь. Я не уйду. Я найду тебя. Я обещаю, ты только держись». Эндрю цеплялся за него, как утопающий за спасательный круг. Когда реальность распадалась на куски — он закрывал глаза и слушал. Когда боль становилась невыносимой — он повторял это имя, как мантру. Когда тьма сгущалась вокруг, готовая поглотить — он держался за этот голос, как за единственную ниточку, связывающую его с жизнью. «Нил. Нил. Нил». Имя стало молитвой. Единственной, которую он помнил.

***

Он не помнил, когда ел в последний раз. Доктор перестал приносить еду за несколько дней до того, как приковал его к стене. Сначала Эндрю чувствовал голод — живот сводило пустотой, желудок сжимался в спазмах, во рту появлялся металлический привкус. Он смотрел на свои пальцы и думал, как они будут выглядеть, когда сожмутся в кулак в последний раз. Потом голод ушёл. Осталась только пустота. Тяжёлая, липкая, засасывающая. Она жила в животе, в груди, в голове. Она заполняла его изнутри, как грязная вода заполняет тонущий корабль. Его тело поедало себя. Мышцы таяли — те самые накаченные руки, которыми он гордился, которыми выжимал большой вес, становились тоньше, слабее, дряблее. Ребра выпирали из-под кожи — он мог пересчитать их, не прикасаясь. Лицо осунулось — скулы торчали, как у скелета, глаза впали, кожа стала серой, как бетон вокруг. Он чувствовал, как умирает. Не больно. Не страшно. Просто — медленно, верно, неумолимо. Как песок, который сыплется сквозь пальцы. Как вода, которая капает за стеной. «Нил, — думал он. — Если ты не придёшь сегодня — завтра будет поздно». Но он не знал, когда наступит завтра и это пугало больше всего.

***

Доктор пришёл на следующий день. Или через день. Или через три. Эндрю не мог сказать. Он услышал шаги — тяжёлые, медленные — и открыл глаза. Свет в коридоре зажёгся — жёлтый, режущий, как нож. Дверь открылась со скрежетом. Доктор вошёл. В руках у него был стакан воды и маленький пакет. — Ты всё ещё жив, — сказал он. — Удивительно. Я думал, ты умрешь раньше. Вчера или позавчера. Ты выглядишь как труп. Он подошёл к Эндрю, наклонился, заглянул в лицо. Серые глаза — холодные, пустые, изучающие. — Глаза впали, кожа серая, губы треснули до крови. Ещё немного — и тебе конец. От голода, от жажды, от бессонницы. Или от всего сразу. Он поставил стакан на пол — туда, где Эндрю не мог достать. Вода колыхалась, и Эндрю смотрел на неё, как заворожённый. Капельки конденсата стекали по стенкам. — Хочешь пить? — спросил Доктор. Эндрю молчал. Но его горло сжалось в спазме, и он сглотнул пустоту. — Хочешь, но не попросишь, — сказал Доктор. — Правильно. Гордый. Я уважаю это. Он открыл пакет, достал шприц. Игла блестела в жёлтом свете — острая, тонкая, страшная. — Это не те таблетки, — сказал он. — Это кое-что посильнее. Я хочу посмотреть, как ты будешь реагировать. Чистый адреналин? Нет, скучно. Другое. Коктейль из того, что я нашёл в аптечке. Должно быть интересно. Эндрю смотрел на шприц. Его тело задрожало — не от страха, от предчувствия. — Нет, — сказал он. Голос был чужим — хриплым, надорванным, как умирающим. — Нет? — переспросил Доктор. — Ты забыл, кто здесь главный, Энди? Ты забыл, что твоя жизнь принадлежит мне? Он схватил парня за руку — за ту, что была прикована к стене. Пальцы сжали предплечье — больно, до синяков. Нашёл вену на локтевом сгибе — там, где кожа была тонкой, почти прозрачной, где виднелись голубые линии. — Смотри, — сказал Доктор. — Смотри, что я делаю. Он воткнул иглу. Миньярд почувствовал холод. Жидкость вливалась в вену — медленно, тяжело, как расплавленный свинец. Она жгла, разливалась по руке, по плечу, по груди. Он хотел закричать, но голос не слушался. Только выдох — громкий, надрывный, похожий на стон. Доктор вытащил иглу. Отступил на шаг. — Жди, — сказал он. — Через час будет весело. Обещаю. Он ушёл. Дверь закрылась. Свет погас. Через час Эндрю понял, что он имел в виду. Мир взорвался красками. Сначала — красный. Кровь на стенах, на полу, на руках. Он смотрел на свои ладони и видел, как они горят. Потом — синий. Холодный, пронзительный, как лёд под кожей. Он чувствовал, как кровь замерзает в венах. Потом — белый. Ослепительный, как солнце, которое смотрит прямо в глаза, и ты не можешь отвернуться. Тело перестало слушаться. Мышцы сводило судорогой — сначала в ногах, потом в руках, потом в спине. Эндрю изогнулся дугой, насколько позволяли цепи. Запястья горели, наручники впивались в кожу, но он не чувствовал этой боли — была другая, глубокая, изнутри. Зубы сжались так, что он услышал треск — кажется, сломал зуб. Кровь потекла из десны, смешалась со слюной, потекла по подбородку. Галлюцинации стали реальностью. Он видел лицо приёмного отца, одного из тех, кто издевался над ним. Оно висело прямо перед ним, в темноте, улыбалось, тянуло руки. «Энди, — говорил он. — Я скучал по тебе. Ты так вырос. Но всё такой же красивый». Эндрю кричал. Кричал так, что рвал связки. Кричал, пока не потерял голос. Кричал, пока не провалился в темноту. Он очнулся на полу — цепь натянулась, плечо вывернуто. Вокруг была тьма. Тишина. Только вода капала за стеной — кап, кап, кап. Доктор ушёл. Свет погас. Эндрю лежал на бетоне, прикованный к стене, и не мог пошевелиться. Тело было чужим — тяжёлым, холодным, мёртвым. Голова гудела. В ушах звенело. Перед глазами плыли пятна. «Нил, — подумал он. — Я не выдержу. Нил, я не могу. Нил, помоги». Но помощь не пришла.

***

Он не знал, сколько прошло времени. Часы? Дни? Вечность? Он лежал на боку, поджав колени к груди — насколько позволяли цепи. Наручники впились в запястья так глубоко, что он перестал чувствовать пальцы. Глаза закрыты. Дыхание поверхностное, слабое, почти незаметное. Он чувствовал, как жизнь утекает из него — капля за каплей, как вода за стеной. «Скоро, — подумал он. — Скоро конец. Скоро не будет боли. Скоро не будет страха. Скоро — ничего». И вдруг — звук. Не капающая вода. Не гул вентиляции. Не его собственное сердце, которое билось всё реже и тише. Голоса. Сначала — далёкие, приглушённые, как сквозь воду. Он подумал, что это галлюцинация — очередная, из тех, что приходят перед смертью. Но потом голоса стали громче. Реальнее. — Обойдите вокруг. Смотрите в оба. Голос был резким, быстрым, живым. Таким знакомым. Эндрю открыл глаза. Темнота. Стена. Бетон. Цепи. — Нил, иди сюда. Другой голос. Высокий, испуганный. Ники. — Смотри, что я нашёл. Эндрю замер. Сердце пропустило удар. Потом забилось — быстро, громко, как барабан. Он почувствовал, как кровь прилила к лицу, как руки задрожали. «Они здесь. Они пришли». Он хотел крикнуть. Позвать на помощь. Сказать: «Я здесь, помогите!» Но голос не слушался — связки пересохли, горло сжалось, язык прилип к нёбу. — Нил, посмотри сюда. Третий голос. Кевин. Напряжённый, низкий, с рычащими нотками. — Кровь. Свежая. Эндрю услышал шаги — много шагов. Ботинки по бетону, по гравию, по битому стеклу. Кто-то ходил снаружи, у стен, у дверей. Топот, шёпот, звон металла. — Он там. Я знаю. Он там. Нил. Это был Нил. Голос сильно дрожал — впервые за всё время, которое Миньярд его знал. Дрожал и срывался. Эндрю закрыл глаза. Слёзы потекли из-под век — горячие, солёные, живые. Он не плакал годами. Но сейчас слёзы лились сами — по щекам, по шее, по груди. «Здесь, — хотел крикнуть он. — Я здесь, за этой дверью, Нил. Я ждал». Но не мог. Он услышал удар — дверь треснула. Дерево застонало. — Нил, подожди. Если он там — мы должны быть осторожны. Похититель может быть внутри. — Мне плевать. Ещё удар. Дверь распахнулась — Эндрю услышал, как она ударилась о стену. Шаги в коридоре — быстрые, тяжёлые, много. Приближаются. Эндрю открыл глаза. Повернул голову к двери. Железная дверь. Свет под ней — жёлтый, тусклый, дрожащий. — Эндрю, — голос Нила. Тихий, почти шёпот, но такой близкий. — Ты здесь? Эндрю хотел ответить. Сжал горло, пытаясь выдавить звук. Напряг связки, сжал челюсть. Выходил только стон — слабый, надорванный, как умирающий зверь. — Эндрю, это я. Я здесь. Я нашёл тебя. Я сейчас войду. Стон повторился — громче, отчаяннее, с надрывом. — Я здесь, Эндрю. Я не уйду. Слышишь? Я не уйду. Эндрю закрыл глаза. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с кровью и грязью, капая на бетон. «Я слышу, — подумал он. — Я слышу, Нил. Я здесь. Я ждал. Я знал, что ты придёшь». Джостен ударил по двери ногой. Металл загудел — глухо, тяжело, как колокол. Замок задребезжал, но не поддался. — Нужен лом, — сказал чей-то голос. Женский. Рене. — Я найду, — ответил Кевин. Шаги — удаляющиеся, быстрые, по бетону. Нил остался у двери. Эндрю слышал его дыхание — частое, прерывистое. Слышал, как он водит руками по металлу, ища слабое место. — Эндрю, — сказал Нил тихо. — Держись. Ещё немного. Эндрю слышал его голос сквозь железо — приглушённый, но живой. Настоящий. Он сидел у стены, прислонившись спиной к холодному бетону. Голова гудела. Глаза закрывались. Он не мог пошевелиться. Только смотреть на дверь, под которой пробивался свет. — Он жив! — крикнул Нил кому-то. — Я слышу его! Он жив! В коридоре зашумели — голоса, шаги, кто-то плакал. Эндрю узнал плач Ники — тихий, сдавленный, как у ребёнка. — Кевин, быстрее! — Я несу! Тяжёлые шаги — бегом. Лязг металла. — Отойди, — сказал Кевин. Нил отошёл. Эндрю услышал удар — глухой, тяжёлый, от которого содрогнулась стена. Дверь содрогнулась. Ещё удар. Ещё. — С первого раза не поддаётся, — сказал Кевин, тяжело дыша. — Бей сильнее, — сказал Нил. Удар. Треск. Металлический визг. Дверь открылась. Свет ударил в глаза — яркий, белый, ослепительный. После стольких дней в темноте он был как нож. Эндрю зажмурился. Отвернулся к стене, пряча лицо. Шаги — много шагов — ворвались в комнату. Ботинки по бетону, быстрые, тяжёлые. — Эндрю! — голос Нила — близко, совсем близко. Эндрю почувствовал, как чьи-то руки коснулись его плеча — осторожно, почти невесомо, как будто боялись сломать. Он вздрогнул. Всё тело сжалось в комок. Цепи звякнули. — Эндрю, это я, — сказал Нил. — Это Нил. Ты в безопасности. Мы здесь. Эндрю открыл глаза. Сквозь слёзы, сквозь кровь, сквозь тьму он увидел его. Рыжие волосы, грязные, спутанные, слипшиеся. Голубые глаза — красные, заплаканные, опухшие, но живые. Лицо бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами, с разбитыми костяшками. Нил выглядел так же плохо, как чувствовал себя Эндрю. Может, даже хуже. — Нил, — прошептал Эндрю. Голос не слушался — выходило только шипение, похожее на ветер в щелях. — Я здесь, — сказал Нил. — Я здесь. Я не уйду. Он посмотрел на цепи, на наручники, на крюки в стене. Его глаза стали тёмными — от ярости, от боли, от чего-то ещё. — Ключи, — сказал он. — Ищите ключи. Дэн и Рене обыскивали комнату — быстро, молча, методично. Кевин осматривал стены, заглядывал в углы. Аарон стоял в дверях — бледный, с каменным лицом, но глаза его были мокрыми. Ники плакал, прижимая руки ко рту. — Нет ключей, — сказала Дэн. — Тогда ломаем, — сказал Нил. Он взял лом у Кевина — тяжёлый, ржавый, с загнутым концом. Вставил между звеном цепи и наручником на левой руке Эндрю. Нажал. Эндрю почувствовал, как металл давит на запястье — больно, остро, до хруста. Он зашипел сквозь зубы. — Терпи, — сказал Нил. Голос его был твёрдым, но руки дрожали. — Сейчас. Звено треснуло. Металл разжался. Цепь упала на пол с глухим звоном. Наручник остался на запястье — но рука была свободна от стены. Нил перешёл к правой. Ещё удар — и второе звено сломалось. Цепь упала. Эндрю упал на бок — не мог сидеть прямо, спина затекла, мышцы отказали после стольких дней в одной позе. Он лежал на холодном бетоне, поджав колени к груди, и смотрел на Нила снизу вверх. Нил опустился на колени рядом. Его руки дрожали, когда он приподнял голову Эндрю, положил себе на колени. — Всё, — сказал он. — Всё, Эндрю. Мы тебя нашли. Мы вытащим тебя отсюда. Эндрю смотрел на него. Не мог говорить. Не мог двигаться. Только смотреть. Сквозь слёзы, сквозь кровь, сквозь боль — смотреть. «Ты пришёл, — подумал он. — Ты пришёл за мной. Ты не забыл. Ты не бросил». — Скорая едет, — сказал Мэтт из коридора. Голос его был напряжённым, но ровным. — Полиция — тоже. Через десять минут. — У нас нет времени, — сказал Нил. — Он умрёт, пока они доедут. — Тогда выносим сами, — сказала Дэн. Кевин подошёл, наклонился, чтобы поднять Эндрю. — Не трогайте его, — сказал Нил. — Я сам. Он подсунул руки под спину Эндрю, под колени. Поднял. Эндрю весил, наверное, килограммов сорок — не больше. Кости торчали из-под кожи, рёбра можно было пересчитать через футболку. Тело было холодным, как лёд. Нил прижал его к груди. — Всё, — сказал он. — Идём. Он пошёл к выходу. Эндрю чувствовал его тепло — единственное тепло в этом ледяном мире. Тепло живого человека. Тепло, которое он считал потерянным. «Жив, — подумал он. — Я жив. Я выжил. Я выдержал». Он закрыл глаза. И впервые за много дней — позволил себе потерять сознание.

***

Он очнулся на свежем воздухе. Солнце светило в глаза — яркое, белое, тёплое. Он не видел солнца неделю. Или месяц. Или год. Оно было таким ярким, что сквозь веки пробивался красный свет. — Не закрывай глаза, — сказал Нил. — Смотри на меня. Не отключайся. Эндрю смотрел. Нил нёс его к машине — старой, тёмной, знакомой. Рядом бежали другие — Рене, Дэн, Кевин, Ники. Аарон открыл заднюю дверцу. Ники плакал, прижимая руки к лицу, плечи его дрожали. — Положи его на заднее сиденье, — сказала Рени. — Голову выше. Ноги согреть. У него шок и сильное истощение. Нил опустил Эндрю на сиденье. Сел рядом, прижал его голову к своей груди. Обнял — осторожно, как будто боялся сломать. — Всё, — сказал он. — Всё, Эндрю. Ты в безопасности. Мы едем в больницу. Ты будешь жить. Слышишь? Ты будешь жить. Эндрю смотрел на него. На рыжие волосы, на голубые глаза, на губы, которые шептали что-то — молитву, наверное, или обещание. «Нил, — подумал он. — Ты пришёл. Я знал, верил». Машина завелась. Кто-то сел за руль — кажется, Мэтт. Кто-то крикнул «поехали!» — кажется, Дэн. Эндрю закрыл глаза. Впервые за все это время без страха, боли и тьмы. Только свет. Только тепло. Только Нил.