Осколки снов

Утро в палате серое, через жалюзи пробивается неяркий осенний свет, который ложится полосами на линолеум. Эндрю уже одет — чёрные джинсы, толстовка, кроссовки, которые не носил больше недели. Толстовка висит мешком. До больницы она сидела по фигуре, плотно облегая плечи и руки. Сейчас плечи кажутся узкими, ключицы выпирают из-под ворота, и он сам себе напоминает вешалку. Эндрю хмурится, натягивая рукава ниже, чтобы скрыть бинты на запястьях — их ещё не сняли, разрешили только убирать на ночь. Нил появляется в дверях без стука. В руке — пакет с вещами, которые наскребли в кампусе: сменная футболка, зарядка, пачка салфеток. В другой руке — бумаги. Они не обмениваются приветствиями. Эндрю поднимает голову, встречается с ним взглядом, и этого достаточно. Врач, мужчина под шестьдесят, входит следом. Он читает рекомендации коротко, сухо: таблетки по расписанию, полноценное питание, минимум две недели без нагрузок. Потом смотрит на Эндрю поверх очков. — Первое время не оставайся один подолгу. Эндрю не отвечает. Отводит взгляд к окну. За стеклом низкое небо, бледное, с серой рябью облаков. Солнце всё же пробивается — слабое, ослепительное после семи дней в тёмном подвале. Он щурится, но не отводит взгляд. Нил забирает бумаги, складывает их пополам и суёт во внутренний карман куртки. Выходят на улицу. На ступеньках крыльца Эндрю останавливается. Запрокидывает голову, закрывает глаза. Ветер треплет его волосы — отросшие, светлые, непривычно мягкие после больничного мытья. Воздух холодный, пахнет бензином, мокрой листвой и свободой. Эндрю вдыхает глубоко, полной грудью, и внутри что-то отпускает. Не до конца — щиплет в горле, в глазах. Он чувствует, как сжимаются мышцы лица, и не знает, смеётся он или плачет. Ни то, ни другое. Просто — первый нормальный вдох за долгое время. — Солнце дрянь, — бросает он, открывая глаза. — Ага, — отзывается Нил. К машине идут медленно. Эндрю ступает осторожно, будто заново учится держать равновесие. Ноги слушаются хуже, чем хотелось бы. Иногда он спотыкается о трещины в асфальте — неловко, по-детски. Нил не подхватывает. Просто идёт рядом, чуть сбавляя шаг, но не глядя, не предлагая помощи. В машине — тишина. Эндрю смотрит в боковое окно на мелькающие дома, деревья, редких прохожих. Взгляд не задерживается ни на чём. Одна мысль гудит где-то в затылке: «Я снаружи. Я не в подвале». Она не радостная, не облегчённая. Просто констатация. Нил ведёт молча, покусывая губу. Левой рукой сжимает руль сильнее обычного — Эндрю замечает краем глаза, как побелели костяшки.

***

В коридоре общежития пахнет стиральным порошком и чем-то сладким — может, Элисон опять жжёт ароматические палочки. Лампы горят тускло, половина перегорела ещё в прошлом месяце, и свет ложится жёлтыми пятнами. Ники ждёт их, прислонившись к стене. На нём растянутая серая футболка и спортивки с дыркой на колене. Он не бросается обниматься, не лезет с расспросами. Просто стоит, засунув руки в карманы. — Мы переехали к Аарону, — говорит он спокойно. —Ваша комната свободна. Эндрю проходит мимо, не сбавляя шага. Ники провожает его взглядом, но не окликает. Их комната выглядит привычно. Двухъярусные кровати: верхняя койка Нила — на ней его чёрная толстовка небрежно наброшена на перила. Нижняя — Эндрю. Простыни свежие, пахнут свежестью. Тумбочка, стул, окно. На подоконнике кто-то оставил кружку — пустую, с засохшим кофейным кольцом на дне. Нил ставит пакет на тумбочку, выдыхает — негромко, как после долгой дороги. Миньярд садится на свою кровать. Привычным движением обводит взглядом комнату: дверь, окно, расстояние от кровати до выхода. Плечи напряжены, но спина находит опору в стене. Нил опускается на кровать напротив, откидывается назад, скрещивает руки на груди. В дверях возникает Аарон. Он не заходит — замирает на пороге, опираясь плечом о косяк. Смотрит на брата. Долго. В глазах — злость. Но не та, что раньше, не колючая. Какая-то другая, тяжёлая, как будто он сердится за то, что не смог предотвратить. — Будь осторожен, — в итоге цедит он и уходит. Эндрю смотрит ему вслед. Секунду держит спину прямой. Потом плечи его опускаются — будто воздух вышел. Джостен не комментирует. Дверь закрывается. Тишина становится густой, почти осязаемой.

***

Нил приносит еду из ближайшей столовой. На подносе — суп, кусок хлеба, стакан вишневого сока. Ставит на тумбочку, отходит к окну. Смотрит на кампус, не оборачиваясь. Эндрю сидит, подобрав ноги под себя, обхватив колени руками. Смотрит на поднос. Ему не хочется есть — вообще ничего не хочется. Желудок сжимается при мысли о еде. Но он знает, что надо. Нил ждёт. Он берёт ложку. Черпает суп. Подносит ко рту. Глотает с трудом — язык будто не слушается. Через несколько минут его выворачивает. Он успевает отвернуться к краю, согнувшись пополам. Желудок сжимается в спазмах, выдавливая пустоту, и Эндрю злится на своё тело — за слабость, за предательство, за то, что не может сделать элементарную вещь. Нил оборачивается. Молча берёт поднос, выходит. Возвращается со стаканом воды. Ставит рядом и садится на соседнюю кровать. — Не смотри на меня, — хрипло бросает Эндрю, вытирая рот рукавом. Джостен переводит взгляд на стену. Эндрю пьёт воду — маленькими глотками, чувствуя, как жидкость обжигает пищевод. Остатки горечи во рту не проходят. Потом они сидят в тишине. Нил смотрит на пыльные жалюзи. Миньярд смотрит на свои руки — бинты, запачканные краями, под ними проступает розовая новая кожа. Ночью он не спит. Лежит на спине, разглядывая доски верхней койки. Слышит, как Нил дышит — ровно, иногда всхрапывая во сне. Этот звук раздражает. И одновременно успокаивает. Рядом. Живой.

***

Днём Нил поднимается со стула, потягиваясь так, что хрустят позвонки. — Мне нужно в аптеку. Это через дорогу. Эндрю кивает. Нил выходит. Дверь закрывается. Щёлкает замок. Эндрю остаётся один. Лежит неподвижно. Слышит, как за стеной Аарон включил музыку — басы глухо вибрируют. Кто-то смеётся в коридоре. Он заставляет себя встать. Ноги слушаются чуть лучше, чем вчера. Выходит в из спальни и направляется на кухню. На кухне пахнет хлоркой и жареным луком. Холодильник гудит ровно. На средней полке Эндрю находит контейнер с бульоном — прозрачный пластик, оранжевая крышка. Без записки, без имени. Он узнаёт почерк Ники: тот всегда подписывал свои контейнеры маркером, но здесь даже этого нет — просто оставил. Эндрю достаёт контейнер, садится за стол. Столешница липкая — кто-то пролил сок и вытер кое-как. Он не обращает внимания. Ест медленно. Жидкость почти не нужно жевать. Делает глоток, ждёт. Ещё один. Слушает своё тело — не тошнит? Пока нет. Закончив, моет контейнер горячей водой, долго трёт губкой, смывая жирные разводы. Ставит на полку. Возвращается в комнату, ложится. Нил возвращается через полчаса. На кухне замечает чистый контейнер — и что-то в его лице меняется. Плечи чуть опускаются. Он заходит в комнату, садится на стул. Молчит. — Ты поел, — говорит он. Не вопрос. Утверждение. — Да, — отвечает Миньярд, не открывая глаз. Джостен выдыхает — медленно, как будто выпускает из себя тяжесть, которую нёс весь день.

***

Ники появляется раз в два-три дня. Не стучится — просто заходит, плюхается на стул, молчит. Рвётся что-то сказать, открывает рот, закрывает. Эндрю не помогает. Потом Ники рассказывает рутину: «Погода — говно», «Мэтт спалил тосты, на кухне вонь до сих пор», «Аарон с кем-то поругался, орёт на весь коридор, я думал, драка будет, но нет». Эндрю иногда отвечает односложно, не поднимая головы. «Ну», «Пусть орёт», «Его проблемы». Хэммик не лезет с расспросами, понимая, что не время. Не говорит «держитесь», «мы с вами», «всё наладится». Просто сидит, а потом уходит. В один из визитов Ники, собираясь к выходу, кладёт на тумбочку пачку сигарет. — Я не помню какую марку ты брал, но вроде эти, — говорит он неуверенно. Миньярд смотрит на пачку. — Да. Ники улыбается, кивает и выходит. Эндрю долго не берёт сигареты. Смотрит на них. Помнит запах табачного дыма, который висел в машине в долгих вечерних поездках. Помнит, как вдыхал его на крыше во время разговоров с Нилом. Элисон появляется без стука — влетает, как будто за ней гнались. В розовой толстовке, с растрепанным хвостом. Смотрит на Эндрю, потом на его висящую мешком старую толстовку, потом достаёт из сумки новую — чёрную, плотную, с длинными рукавами. — Твоя выглядит отвратительно, смотреть больно, — бросает она, кидая вещь на кровать. — Эта получше будет. Эндрю переводит взгляд на неё. — Спасибо, — говорит он. Это короткое слово застревает в горле — он не привык его произносить. Элисон на секунду замирает, будто не ожидала. Потом фыркает, машет рукой и вылетает вон. На следующий день Миньярд надевает новую толстовку. Сидит, поджав колени, утопая в ткани. Но плечи выглядят чуть менее острыми, и он впервые за несколько дней не ёжится от сквозняка. Эндрю не хотел бы признавать, но польза от этих людей всё-таки была.

***

Три часа ночи. В комнату из окна падает тусклый свет фонаря — жёлтый, размытый, дрожащий от ветра. На стенах ложатся тени от проводов за окном. Эндрю просыпается от того, что не может дышать. Не крик — горло сжато. Он открывает глаза. Потолок, пружины верхней койки. Сердце колотится где-то в горле. На спине холодный пот, футболка прилипла к лопаткам. Он весь дрожит — мелко, противно, по-щенячьи, и злится на себя за эту дрожь. В голове всё ещё темнота. Запах сырого бетона. Голос, который называет его по чужому имени. Эндрю зажмуривается, пытаясь вытряхнуть остатки сна. — Дыши, —тихо говорит Нил сбоку. Эндрю не отвечает. Делает вдох. Ещё один. Считает про себя: раз, два, три, четыре. — Я Нил Джостен. Ты находишься в общежитии университета Пальметто, со мной. Ты в безопасности. Слова падают в тишину. Эндрю садится, натягивает колени к подбородку. Толстовка сползает с плеча. Он слушает, как Нил дышит — спокойно, размеренно. Не говорит больше ничего и не трогает его. Потом минута, другая. Дрожь уходит. Миньярд выдыхает, почти беззвучно. Он ложится на бок, лицом к стене. Не закрывает глаза, но слушает дыхание Нила, пока оно не становится единственным, что остаётся в темноте.

***

Через несколько дней Эндрю говорит: — Нужны новые ножи. Нил не спрашивает зачем. Он достаёт свёрток из своего рюкзака — чёрную ткань, перевязанную резинкой. Эндрю разворачивает её на кровати. Митенки из плотной чёрной ткани, сшитые так, чтобы облегать предплечье, не пережимая. Внутри — аккуратные карманы для ножей. Эндрю проводит пальцами по швам. Работа сделана хорошо — на совесть. Кто сшил? Неважно. Он надевает митенку на левую руку. Ткань скользит по бинтам, садится плотно. Чувствует знакомое давление. Надевает правую. Поправляет ножны внутри — чтобы не давило, но и не болталось. Вставляет ножи. Маленькие, тонкие, острее бритвы. Металл поблёскивает в тусклом свете. Пальцы вспоминают движения сами — выхватить, ударить, спрятать. Эндрю сжимает и разжимает кулак, привыкая к весу. Руки дрожат — но уже не от слабости. — Поправь на левой руке, — просит он. — Пальцы ещё не слушаются. Нил подходит. Подтягивает митенку плотнее, аккуратно, оставляя немного свободы для движения. Эндрю чувствует его пальцы через ткань — осторожные, чужие. Не отдёргивает руку. — Нормально? — спрашивает Нил. — Ага. Эндрю встаёт с кровати. Делает несколько шагов по комнате, сгибает руки в локтях — ткань не мешает, ножи не давят. Подходит к окну. Миньярд остается довольным и видимо это заметно ведь на лице Нила что-то меняется, становится мягче.

***

Эндрю ходит к Бетси Добсон раз в неделю. Командный психолог — хорошая женщина, с которой они в неплохих отношениях. Ходит в тёмных брюках и водолазках, пахнет чем-то сладким и кофе. Нил отвозит и забирает его, ждёт в коридоре. Не расспрашивает детали сеансов, только интересуется, как всё прошло. Кабинет Бетси маленький, заставленный растениями и стеклянными шарами. Миньярд садится в кресло напротив, смотрит в окно. Би садится напротив, раскладывает бумаги. На первом сеансе он молчит все сорок минут. Добсон не давит, зная, что ему нужно время. Что-то записывает, подчёркивает, смотрит на него иногда, но не в упор — как бы мимоходом. Под конец мягко говорит: — В пятницу в то же время. Эндрю кивает. Выходит. Нил ждёт на скамейке у входа, сжимая в руке остывший кофе. На втором сеансе Эндрю не молчит — но и не говорит. Так, пара слов: «Нормально», «Не знаю», «Не хочу». Бетси кивает, записывает. На третьем сеансе он смотрит в окно долго. Фикус заслоняет полнеба, листья пыльные. Потом, не поворачивая головы, произносит о том, что происходило там. Кратко, не сильно вдаваясь в подробности. Эндрю произносит это сухо, как доклад. Би кивает. Не ахает, не хватает за сердце. Смотрит на него спокойно, лишь поджимая губы. — Сейчас ты в безопасности, — говорит она. — Здесь никто тебя не тронет. — Я знаю, — отвечает он, и в голосе звучит усталость. — Мы будем с этим работать, — продолжает Бетси. — В твоём ритме. Захочешь еще говорить — говори. Не захочешь — не надо. Они сидят в тишине ещё несколько минут. Эндрю чувствует, как тяжесть в груди становится чуть меньше — не исчезает, но перестаёт душить. После этого сеанса Эндрю почти не разговаривает трое суток. Нил замечает, но не лезет. Просто приносит еду, забирает пустые тарелки. Однажды вечером, когда Нил уже ложится спать, Миньярд говорит: — Спокойной ночи. — Хороших снов,— отвечает Джостен.

***

Вечер на кухне. Плита гудит, в кастрюле булькает вода. Нил готовит пасту — ничего особенного. Он стоит спиной к дверному проёму, помешивая еду деревянной ложкой. Эндрю сидит за столом, смотрит на него. Полминуты. Минуту. Нил не оборачивается — продолжает своё дело с подчёркнутым спокойствием. Миньярд встаёт. Идёт медленно. Останавливается в шаге за спиной Нила, чувствует тепло его тела на расстоянии вытянутой руки. Ноздри ловит запах чужого шампуня — цитрусовый, такой привычный. Хочется прижаться и одновременно оттолкнуть. — Да или нет? — спрашивает он тихо. И сам удивляется своему голосу. Джостен замирает ровно на секунду, потом продолжает мешать пасту. — Да. Эндрю делает последний шаг. Кладёт руки Нилу на талию — осторожно, не сжимая. Толстовка под пальцами мягкая, нагретая от тела. Он прижимается лбом к спине, между лопаток. Закрывает глаза. Слышит, как бьётся чужое сердце — быстро, гулко. Так быстро, что ему становится почти неловко. Или это его? Спина Нила тёплая, и от этого тепла уходит дрожь из плеч. Стоят так минуту. Или дольше. Эндрю не считает. Он чувствует, как медленно отпускает напряжение в шее, в плечах, в руках. Наконец-то. Не до конца — но хоть немного. Нил продолжает готовить. Движения чуть замедленные, но не прекращаются. Он не оборачивается, не гладит, не спрашивает. Эндрю убирает руки первым — плавно, без резкости. Отступает на шаг. Садится на свой стул, чувствуя, как в груди растёт что-то незнакомое, неловкое. Джостен выключает плиту. Раскладывает еду по тарелкам. Одну ставит перед Эндрю. Садятся напротив друг друга. Едят в тишине. Эндрю не смотрит на Нила — в тарелку, в стол, в окно за плечом. Но уголками глаз замечает, как медленно Нил жуёт, как вертит в пальцах забытую на столе крошку. Миньярд доедает первым. Отодвигает тарелку. — Спасибо, — говорит он. Голос звучит глухо, но сами слова не вязнут в горле, как раньше. — Не за что, — отвечает Нил. Он не улыбается, не кивает утешающе. Просто встаёт, относит тарелки в мойку, ополаскивает их. Эндрю смотрит ему в спину. Долго. Потом тоже встаёт и идёт в комнату. Гаснет свет. Эндрю ложится на свою койку, Нил забирается на соседнюю. Тишина. Слышно, как где-то далеко играет музыка — глухо, низко. — Нил, — Эндрю произносит в темноту. — Мм? — Спрашивай сразу. Не сиди и не пялься. Нил молчит. — Что ты хочешь спросить? — Эндрю ждёт,— Просто спроси. Нил выдерживает паузу. Потом говорит ровно: — Ты как? Эндрю медленно выдыхает. — В порядке. — Помолчав, добавляет: — Ты не устал от меня? Вопрос повисает в воздухе. Нил перекатывает его в голове несколько секунд. — Нет, — отвечает он твёрдо. Эндрю закрывает глаза. Потолок в темноте кажется безграничным. Он слышит, как Нил возится— устраивается удобнее, натягивает одеяло. Потом его дыхание становится глубже, ровнее. — Ладно, — шепчет Эндрю, обращаясь скорее к себе. Он чувствует, как в груди постепенно отпускает. Не всё — но хоть что-то. Он не один. Не в подвале. Рядом кто-то дышит — живой, терпеливый. Миньярд поворачивается на бок, лицом к стене, и закрывает глаза. Слушает чужое дыхание до тех пор, пока оно не смешивается с его собственным в одно — ровное, сонное.