Hate Flavored

***

Чимин проснулся от того, что ему в бедро упиралось что-то твёрдое. Он не сразу понял, где находится. В голове ещё плавала остаточная дымка сна, тело было тяжёлым и расслабленным, а спину приятно согревало чужое тепло. Всё было почти идеально. Почти. Потому что в бедро действительно что-то упиралось. И это «что-то» определённо не было частью его собственной анатомии. Чимин открыл глаза. Осмотрелся, тусклый аварийный свет, виднелся в дверях камин, что почти догорел, тишина и только мерное дыхание за спиной и редкое потрескивание углей. — Мин Юнги, — сказал он хриплым со сна голосом. За спиной что-то невнятно промычали. — Убери это… Молчание. Потом снова сонное мычание. Чимин медленно, очень медленно повернулся на спину и уставился в потолок. — Я сказал, убери. Это. От моей ноги. Юнги приоткрыл один глаз. Второй не открывался — видимо, подушка мешала. — Чего? — пробормотал он. — Того. — Чимин выразительно посмотрел вниз, хотя одеяло скрывало всё, что нужно было скрыть. — Если это не ружьё, Мин, то отодвинься, или я тебе все глаза расцарапаю. Оба. Наступила пауза. Долгая пауза. В течение которой до Юнги, судя по всему, дошло. Он резко отодвинулся — так резко, что чуть не свалился с кровати. Одеяло сбилось, открывая его взъерошенную голову, помятую футболку и очень красноречивый румянец, который залил не только щёки, но и шею, и, кажется, даже кончики ушей. — Это… — начал он, сглатывая. — Не я. — Ага, — Чимин сел на кровати, поправил сползшую толстовку и посмотрел на него с таким выражением, в котором смешались злость, смущение и что-то ещё, очень похожее на желание засмеяться. — Конечно, организм. Не ты. — усмехнулся Чимин. — А твой организм, значит, отдельная личность с собственными… повадками? — Заткнись. — У тебя стояло на меня, пока ты спал! — Я НЕ КОНТРОЛИРУЮ ЭТО ВО СНЕ! — возмутился Юнги. Они уставились друг на друга. Юнги — красный, взъерошенный, с горящими глазами. Чимин — в чужой толстовке, с растрёпанными волосами и старался сдержать смех. Чимин не выдержал первым. Он засмеялся — сначала сдавленно, потом громче, потом просто схватился за живот, потому что сдерживаться больше не было сил. Смех вырывался наружу вместе с облегчением, вместе с тем странным, пугающим теплом, которое разливалось в груди с каждым часом, проведённым рядом с этим человеком. — Идиот, — выдавил он сквозь смех. — Ты просто идиот. — Я не идиот, — буркнул Юнги, но уголки его губ уже подрагивали. — Я жертва обстоятельств и физиологии. — Жертва обстоятельств, которая встала по стойке смирно посреди ночи и приставила ко мне ружьё. — Это было не ружьё! — А что тогда? — Чимин прищурился, и в его глазах заплясали чёртики. — Объясни. Мне, как неопытному омеге, который не знает, что у альф по утрам бывает… ну, это. Юнги открыл рот. Закрыл. Потом схватил подушку и запустил ей в Чимина. Чимин ловко увернулся, подушка улетела в стену, и он снова рассмеялся — звонко, свободно, так, что камин, кажется, дрогнул. — Ты невыносим, — сказал Юнги, но в его голосе не было злости. Было что-то другое — тёплое, почти нежное, что он отчаянно пытался спрятать. Чимин хотел снова что-то съязвить, но Юнги его опередил. — Раз ты ворчишь с утра пораньше, — сказал он, и в его голосе вдруг появились знакомые командные нотки, только сейчас они звучали как-то по-другому — не раздражающе, а почти ласково, — значит, у тебя есть силы. Иди в душ. Согрейся. Чимин моргнул. — Что? — В душ, говорю. Вода ещё тёплая, генератор греет. — Юнги кивнул в сторону маленькой душевой кабины. — А потом — снова в кровать. — В смысле «снова в кровать»? — Чимин почувствовал, как кровь прилила к щекам. — Мы только что… — Ты ещё не пришёл в норму, Пак. Я вижу. — спокойно перебил Юнги, он чуть склонил голову набок. — И если ты думаешь, что я позволю тебе простудиться, потому что ты упёртый — ошибаешься. Чимин хотел возмутиться. Хотел сказать, что он не маленький, что сам решит, где ему спать, и что Юнги вообще не имеет права ему приказывать. Но вместо этого он почему-то встал и пошёл в душ. Потому что тело действительно было ватным. Потому что после горячей воды перестанет болеть голова. Вернувшись он аккуратно забрался под одеяло — на свою половину. Юнги спал без привычной маски холодного безразличия. Его лицо было расслабленным, почти мягким. Тени от аварийного света ложились на скулы, делая его одновременно старше и моложе. «Красивый, — подумал Чимин и тут же мысленно выругался. — Нет. Не красивый. Просто… у него хорошие черты лица. Это ничего не значит. Боже, о чём я вообще думаю…» Он попытался осторожно отодвинутся подальше, но рука Юнги тут же рефлекторно обняла его удерживая. — Не двигайся, — пробормотал Юнги спросонья, голос низкий, хриплый. — Ты замёрзнешь и твой запах… Он замолчал, словно только сейчас осознал, что говорит вслух. — Мой запах что? — тихо спросил Чимин. — Отвлекает. — От чего? — От мыслей. Чимин замер. Сердце забилось быстрее, и он молился, чтобы Юнги не почувствовал пульс через ткань. — Каких мыслей? Юнги медленно открыл глаза. В тусклом свете они казались почти чёрными. — О том, что ты самый раздражающий омега, которого я когда-либо встречал. И жутко меня бесишь… — Это не ответ. — Чимин улыбнулся. — Это единственный ответ, который ты получишь. Вдруг Юнги отстранился, приподнимаясь на кровати, провёл рукой по волосам, восстанавливая привычную броню. Чимин почувствовал, как холод просачивается туда, где только что было тепло, и поёжился. — Спасибо, — сказал он снова, на этот раз громче. — За прошлую ночь. — Я уже говорил: не благодари. — А я говорю: спасибо. Юнги посмотрел на него долгим взглядом. В этом взгляде было что-то, чего Чимин никогда раньше не видел, — нежность, смешанная со страхом. Или страх, замаскированный под нежность. — Пей чай, он на тумбочке, ещё должен быть горячим, — сказал Юнги, вставая. — Я приготовлю суп. Из тех консервов, что здесь есть. — Ты умеешь готовить? — Я умею разогревать. Этого достаточно, чтобы не умереть с голоду. И я сомневаюсь, что ты умеешь готовить… Он вышел, и Чимин остался один в спальне, на кровати, которая всё ещё хранила их общий запах — кофе и маршмеллоу. Он хотел возмутиться и крикнуть альфе, что прекрасно готовит. Но сейчас это было не важно. «Это ничего не значит», — сказал он себе. «Это значит всё», — ответило тело. «Это опасно», — добавил разум. «Но это не перестаёт быть правдой», — закончило сердце. Чимин натянул толстовку Юнги на плечи, вдохнул кофейный запах и пошёл в гостиную — туда, где за завтраком им предстояло сделать вид, что ничего не случилось. Метель за окнами не утихала. Но внутри дома впервые за долгое время становилось тепло. Чимин сидел у камина, прижимая к груди кружку с травяным чаем, и наблюдал, как Юнги колдует над плитой. Кастрюлька с овощным супом булькала, распространяя запах, который в обычной жизни показался бы странным, но сейчас — после бессонной ночи, после всего — казался ароматом самого изысканного ресторана. — Ты умеешь смотреть не так, будто я делаю что-то невероятное? — буркнул Юнги, помешивая ложкой. — Это просто консервы. — Я не смотрю, — буркнул Чимин. — Ты смотришь. У тебя взгляд голодного щенка. Чимин хотел огрызнуться, но вместо этого неловко усмехнулся. Горло всё ещё саднило от вчерашнего жара, и голос звучал ниже обычного. — Может, я и есть голодный щенок. Только не твой. — Повезло мне. — Юнги бросил на него короткий взгляд и улыбнулся. Разливая суп по двум походным мискам, Юнги старался не смотреть на Чимина. Это было трудно. В толстовке — в его толстовке — Чимин выглядел… не так, как в офисе. Там он всегда был идеальным: причёска, макияж, безупречная рубашка, сладкая улыбка. Сейчас его волосы были спутаны, глаза покраснели от жара и недосыпа, толстовка съезжала с плеча, обнажая ключицу. И Юнги хотелось прикоснуться к этой ключице так сильно, что зубы сводило. — Ешь, — сказал он вслух, протягивая миску. — Не хочу, чтобы ты упал в обморок от голода. Тогда уж точно придётся тебя выносить. — Ты бы меня вынес? — Чимин принял миску, и их пальцы на секунду соприкоснулись. — Вынес бы. За шкирку. Как нашкодившего котёнка. — Мяу. — Прекрати. Чимин улыбнулся, и от этой улыбки у Юнги внутри что-то перевернулось. «Ненавижу его, — подумал Юнги. — Ненавижу, как он улыбается. Ненавижу, что у меня подкашиваются колени. Ненавижу, что это не проходит.» Он отвернулся к камину и начал есть — слишком быстро, слишком агрессивно, просто чтобы чем-то занять рот. — Вкусно, — тихо сказал Чимин. — Не начинай. — Что? — Говорить приятные вещи. Я не умею на них правильно реагировать. — А я не умею их говорить, так что мы квиты. Они ели в тишине. Только треск камина и завывание ветра снаружи — метель набирала силу, и даже через бетонные стены было слышно, как беснуется стихия. — Как думаешь, сколько нас здесь продержат? — спросил Чимин, когда суп был съеден, а чай выпит. — Минимум сорок восемь часов, максимум семьдесят два, пока буря не стихнет. — А если не стихнет? — Тогда дольше. — Юнги посмотрел на свой телефон. — Связи нет. Датчика движения тоже. Мы отрезаны. Доставка продуктов не приедет, значит, нужно попробовать выжить с тем, что у нас есть. Чимин поёжился. — Ты боишься замкнутого пространства. Это другое, — вдруг сказал Юнги. — Не волнуйся о еде и всём остальном. — Я не боюсь. — Ты дрожал прошлой ночью не только от жара. Чимин сжал кружку так, что побелели костяшки. — И что с того? — Ничего. Просто… — Юнги помолчал. — Если начнётся снова, скажи мне. Не пытайся терпеть в одиночку. — Зачем тебе это? — Я уже ответил. Не хочу разбираться с трупом. Чимин посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — Ты врёшь, Мин Юнги. — О чём? — О том, почему помогаешь. Юнги замер. На секунду его маска треснула — Чимин увидел растерянность, страх, что-то ещё, что он не мог прочитать. — Не пытайся читать меня, Пак, — Юнги встал и отошёл к стене, где висел старый барометр. — У тебя это плохо получается. — Или у тебя хорошо получается прятаться. Юнги не ответил. Чимин вздохнул и отставил кружку. Жар снова давал о себе знать — не такой сильный, как ночью, но достаточный, чтобы голова слегка кружилась. Он прислонился к стене у камина, закрыл глаза. — Не спи здесь, — услышал он голос Юнги. — Пол холодный. — Мне тепло. — Тебе кажется. У тебя жар. Иди в кровать. — Не хочу быть один в той комнате. Слова вырвались прежде, чем Чимин успел их остановить. Тишина повисла тяжёлая, почти осязаемая. — …Тогда сиди у камина, — наконец сказал Юнги. Голос звучал странно — хрипло, как будто он с кем-то боролся внутри себя. — Я принесу одеяло. Он ушёл в спальню и вернулся с двумя одеялами. Одно бросил Чимину, второе расстелил себе на полу — у противоположной стены, подальше. — Что ты делаешь? — Ложусь спать. — На полу? — Диван маленький. Кровать твоя. Пол подходит. Чимин смотрел, как Юнги устраивается на тонком одеяле, подложив под голову свёрнутую куртку. Альфа, который спал на полу, чтобы омега мог занимать единственную кровать. «Это не вписывается в образ, — подумал Чимин. — Типичный альфа не стал бы так делать. Типичный альфа занял бы кровать сам.» — Юнги. — Что ещё? — Ты… — Чимин запнулся. — Спи нормально. На кровати. — Я сказал, кровать твоя. — Мы можем… — Чимин ненавидел себя за то, что говорит это. — Можем оба. Как прошлой ночью. Юнги приподнялся на локте. В темноте его глаз не было видно, но Чимин чувствовал на себе этот взгляд — тяжёлый, изучающий. — Ты понимаешь, что предлагаешь? — Место для сна. — Ты понимаешь, что это значит для альфы? Когда омега спит в одной с ним постели? Чимин сглотнул. — Я доверяю тебе. Эти три слова упали между ними, Юнги замер. Не дышал. Секунду. Две. Три. Или возможно вечность. — Тогда ты глупее, чем я думал, — сказал он наконец, но голос дрогнул. Юнги всё равно поднялся, взял одеяло и пошёл в спальню. Чимин услышал, как скрипнула кровать, и только потом последовал за ним — медленно, держась за стены, чтобы не упасть. Когда он вошёл, Юнги лежал на самом краю кровати, спиной к центру. Оставил место. Чимин лёг рядом — на расстоянии. Не прижимаясь. Не касаясь. Но через пять минут, когда жар снова начал подниматься, а стены — давить, он сам не заметил, как придвинулся ближе. Юнги не отодвинулся. Он только вздохнул — глубоко, обречённо — и накрыл их обоих одеялом.

***

Третий день в бункере был похож на первый, но одновременно совершенно другим. Метель не стихала. Связи не было. Еда заканчивалась — точнее, её было достаточно, но Юнги считал каждую банку, каждый пакет с сухарями. Чимин чувствовал себя лучше — жар спал, оставив после себя слабость и странную пустоту. Течка так и не началась полноценно, но организм был истощён. — Ты слишком много на себя берёшь, — сказал Юнги, когда Чимин попытался помочь с уборкой. — Сядь. — Я не инвалид. — Ты омега, тебе плохо и мы без лекарств. Это почти то же самое. Сядь и не мельтиши. Чимин сел. Не потому, что послушался, а потому что ноги действительно дрожали. Юнги мыл посуду — единственную тарелку и две кружки — в маленькой раковине, используя запасы воды. Чимин смотрел на его спину. Широкие плечи, узкая талия. Чимин никогда раньше не замечал, как Юнги двигается, — плавно, как хищник. «Хватит, — приказал он себе. — Хватит смотреть. Это ничего не значит.» — Ты когда-нибудь был в отношениях с омегой? — спросил Чимин, сам не зная, зачем. Юнги замер с кружкой в руках. — Что? — Ты слышал. — Это неуместный вопрос. — Мы заперты в этом доме. Вопросы о личной жизни — единственное, что осталось. Юнги поставил кружку на полку и вытер руки о штаны. Повернулся. — Нет. Не был. — Почему? — Потому что это не твоё дело. — Ты альфа, красивый, успешный. У тебя нет… никого? — перечислял Чимин загибая пальцы и улыбаясь. — У меня есть работа, — отрезал Юнги. — Этого достаточно. Чимин хотел спросить дальше, но что-то в глазах Юнги остановило его. Там была боль — старая, зарубцевавшаяся, но всё ещё живая. — Прости, — сказал Чимин тихо. — Я не хотел… — Всё нормально. — Юнги прошёл мимо него к камину и подбросил дров. — А ты? Ты был в отношениях? Чимин усмехнулся горько. — Думаешь, я сплю с директором? — Я спросил про альф. Не про директора. — Разве не одно и то же в твоей голове? Юнги повернулся к нему. В его взгляде не было обычной насмешки. — Я спросил, потому что хочу знать. Не потому, что делаю выводы. Чимин сжал край одеяла, которым был укрыт. — Был. Один раз. В университете. — И? — И он оказался… — Чимин замолчал, подбирая слова. — Он оказался типичным альфой. Решил, что раз я омега и согласился на свидание, то я согласен на всё. И что я буду благодарен за его внимание. Юнги ничего не сказал. Но его челюсть сжалась так, что желваки заходили ходуном. — Я не был благодарен, — продолжил Чимин. — Я его отшил. После этого он распустил слух, что я сплю со всеми, кто предложит. И что я сплю с преподавателями, чтобы получать хорошие оценки. — И ты поэтому… — Поэтому я ненавижу, когда меня оценивают только по красоте. — Чимин посмотрел прямо на Юнги. — Поэтому я ненавижу, когда ты смотришь на меня и видишь только омегу, который манипулирует всеми своей улыбкой и феромонами. Камин трещал. Юнги смотрел в огонь и думал, как ответить Чимину. — Я не вижу в тебе того омегу, — наконец произнёс он тихо, почти шёпотом. — Я вижу тебя. И это пугает меня сильнее, чем если бы передо мной был просто такой омега. Чимин замер. — Что? — Ты слышал. — Нет, объясни. Юнги резко повернулся к нему. В его глазах горело что-то, от чего у Чимина перехватило дыхание. — Я не хочу тебе объяснять. Я хочу, чтобы ты перестал быть таким… — Он замолчал, провёл рукой по лицу. — Забудь, я несу чушь. — Ты не несёшь чушь. — Несу. — Юнги встал. — Я пойду проверю запасы воды. Он ушёл в маленькую кладовку и закрыл за собой дверь. Чимин остался сидеть у камина, чувствуя, как бешено колотится сердце. Закрыл глаза и вдруг понял: он тоже боится. Не замкнутого пространства. Не цикла. Не того, что они застряли здесь. Он боится, что, когда они выберутся отсюда, Юнги снова станет тем холодным и высокомерным альфой, который смотрит на него свысока. Боюсь, что этот Юнги — настоящий, а тот, что укрывал его одеялом и кормил супом, был лишь маской, надетой из-за обстоятельств. Или всё наоборот. Чимин не знал, что хуже.

***

Ночью Чимин проснулся от того, что Юнги не было рядом. Он сел на кровати, вглядываясь в темноту. Аварийный свет мигал — аккумуляторы садились, и теперь освещение было ещё тусклее, чем раньше. — Юнги? Чимин встал, нащупал босыми ногами холодный пол и пошёл в гостиную. Юнги сидел у камина, который почти догорел, уставившись на тлеющие угли. В одной руке он держал какой-то листок — видимо, из запасов бункера, инструкция или старая газета. Но не читал. Просто смотрел в никуда. — Ты не спишь, — сказал Чимин, садясь рядом. — Угу. — Который час? — Понятия не имею. Телефон сдох. Чимин посмотрел на его профиль. В отблесках углей лицо Юнги казалось вырезанным из дерева — твёрдым, неподвижным, но в то же время каким-то… потерянным. — Что случилось? — тихо спросил Чимин. — Ничего. — Ты врёшь. — Я всегда вру. — Прямо сейчас — особенно плохо. Юнги повернул голову, и Чимин увидел его глаза — они блестели. Не от слёз, нет, Юнги не плакал. Но блестели так, будто он долго смотрел на огонь. — Ты спросил меня сегодня, был ли я в отношениях с омегой, — сказал Юнги. — Я сказал, что нет. Это правда. Но не вся правда. Чимин затаил дыхание. — Я хотел быть с одним омегой, — продолжил Юнги, глядя в огонь. — Очень сильно хотел. С первого дня, как увидел его. Но он… он был не для меня. Он был яркий. Слишком яркий. Весь мир лежал у его ног, и он улыбался, и все влюблялись в него, а он даже не замечал. Чимин почувствовал, как сердце пропустило удар. — И я решил, что если не могу быть с ним, то буду… ненавидеть его. Потому что ненависть — это тоже сильное чувство. И она не делает тебя слабым. — Юнги… — И я знаю, что он не спит с директором, — выдохнул Юнги. — Я знаю это с самого начала. Я просто… мне нужно было во что-то верить. Верить, что он плохой. Потому что если он хороший, если он действительно такой, каким кажется… тогда я не заслуживаю даже ненавидеть его. Чимин сидел не дыша. В голове кружились обрывки мыслей, но ни одна не складывалась в целое. — Юнги, — прошептал он. — Ты говоришь обо мне? Юнги не ответил. Просто закрыл глаза и откинул голову на стену. — Неважно. — Неважно?! Ты только что… — Я сказал слишком много. — Юнги встал. — Забудь. Это всё неправда. — Это правда, — Чимин тоже встал, схватив Юнги за руку, когда тот попытался уйти. — Ты не умеешь врать, когда смотришь на огонь. Я заметил. Юнги замер. — Отпусти, Чимин. — Нет. — Я сказал, отпусти. — Нет, Мин Юнги. — Чимин шагнул ближе, всё ещё держа его за руку. — Ты говоришь мне такие вещи, а потом хочешь, чтобы я сделал вид, что ничего не было? Не выйдет. Юнги резко повернулся к нему. Они стояли так близко, что Чимин чувствовал его дыхание — тёплое, с горьким кофейным привкусом. — Чего ты хочешь? — прошипел Юнги. — Чтобы я сказал это вслух? Чтобы я признал, что всё это время… что я… — Что ты? — Чимин сжимал его руку так сильно, что, наверное, было больно. — Скажи. — Что я люблю тебя, чёрт возьми! — вырвалось у Юнги. — Что я люблю тебя с первого дня, и это сводит меня с ума, и я ненавижу себя за это, потому что ты заслуживаешь кого-то лучше, а я только и умею, что делать больно и прятаться за маской! Он выдохнул эти слова, и они повисли в воздухе — тяжёлые, болезненные, настоящие. Чимин смотрел на него широко открытыми глазами. Юнги попытался вырвать руку. — Теперь ты знаешь. Ненавидь меня. Я заслужил. — Идиот, — прошептал Чимин. И вместо того чтобы отпустить, он потянул Юнги на себя и поцеловал. Отчаянно, неуклюжее. Юнги замер на секунду — и вдруг ответил. Схватил Чимина за талию, прижал к себе так сильно, будто боялся, что тот исчезнет. Поцелуй стал глубже, требовательнее, альфа внутри наконец получил то, чего ждал так долго. Чимин запустил пальцы в волосы Юнги, потянул, заставляя наклонить голову, и почувствовал, как тот зарычал — низко, гортанно, вибрирующе. — Я ненавижу тебя, — выдохнул Юнги в его губы. — Взаимно, — ответил Чимин и снова поцеловал. Они оторвались друг от друга, только когда воздух закончился. Оба тяжело дышали, лбы соприкасались. — Это ничего не меняет, — сказал Юнги, но его голос дрожал. — Я всё ещё… — Заткнись, — перебил Чимин. — Просто заткнись и будь здесь. Со мной. Юнги обхватил его лицо ладонями — большими, горячими, дрожащими — и посмотрел в глаза. — Если я сейчас сделаю шаг назад, я не смогу вернуться. Ты понимаешь? — Я не прошу тебя делать шаг назад. Я прошу тебя остаться. Юнги закрыл глаза. — Ты сломаешь меня, Пак Чимин. — Может быть. — Чимин коснулся его губ кончиками пальцев. — Но сначала позволь мне тебя починить. Юнги смотрел на него секунду. Две. А потом схватил за запястье — крепко, почти до боли — и потянул за собой. Чимин не сопротивлялся. В спальне Юнги развернул его, прижал спиной к стене, впился поцелуем в шею — не нежно, а жадно, оставляя следы. Чимин запрокинул голову, выдохнул, вцепился ему в волосы. — Кровать, — прошептал Чимин. — Сейчас же. Альфа сорвал с Чимина футболку — не стал возиться с подолом, просто рванул ткань у ворота. Швы жалобно треснули, обнажив бледную грудь, покрытую мурашками от прохлады спальни. Чимин не успел выдохнуть — лишь дёрнулся и вцепился в ремень Юнги, дёрнув так, что пряжка звякнула о пол, а застёжка хрустнула. Они двигались синхронно, будто одно целое с двумя головами, — раздевая, кусая и оставляя на плечах и шеях красные полумесяцы следов. Юнги оторвался от его губ, чтобы прорычать: — На кровать. И толкнул. Чимин не сопротивлялся — упал на спину, простыни на миг показались ему холодными. Он смотрел снизу вверх: губы припухшие, зрачки во весь глаз, и в этом взгляде был такой вызов, что у альфы на секунду потемнело в глазах, а в груди заныло глухо, по-звериному. — Сделай что-нибудь, — прошептал Чимин. Голос сел, кончики пальцев дрожали. И этого было достаточно. Юнги перевернул его, даже не спрашивая, — схватил за бедро, рванул, заставляя встать на колени. Чимин подчинился сам, сразу, будто только этого и ждал. Опустился на локти, прогнулся в пояснице, и в тусклом свете Юнги увидел, как влажно блестит кожа между его ягодиц. Чимин дрожал мелкой дрожью, пахнул так, что у альфы свело челюсть, — сладко, терпко, с горьковатой нотой возбуждения, от которой рот наполнялся слюной. Юнги опустился лицом прямо туда. Сначала просто носом — вдохнул, закрыв глаза, чувствуя, как тепло бьёт в лицо. Потом развёл ягодицы руками, не торопясь, и лизнул. Длинно. От самого низа, где всё уже было мокрым и текучим, до поясницы, где кожа была тонкой и солоноватой на вкус. Вкус ударил в голову, как удар под дых. Свой. Родной. Омежий. Сладко-терпкий, текучий, живой, с привкусом металла и чего-то горячего, от чего у Юнги заныли клыки, а пальцы впились в ягодицы так, что останутся синяки. — Ты уже течёшь, — выдохнул Юнги ему прямо в кожу, губами по влажной складке. Чимин всхлипнул — громко, по-детски, — когда язык альфы проник внутрь. Не осторожно, а жадно, по-звериному, собирая смазку с бархатных стенок, вминая её обратно, смешивая со слюной. Юнги вжимался носом в него, обводил языком складки, сосал, не давая Чимину ни секунды на передышку. Тот стонал в подушку, глухо, срываясь на писк, и его пальцы комкали простыню. Пальцы Юнги скользнули следом — по смазке, легко. Один вошёл без сопротивления. Чимин сам подался назад, ловя его. Второй — с нажимом, и омега замер на секунду, выдохнув сквозь зубы, а потом расслабился, пульсируя вокруг. Легко, потому что тело уже раскрывалось само, натужно, с каждым толчком языка всё шире. — Ещё, — прохрипел Чимин. Голос низкий, чужой. — Юнги, ещё. Третий палец вошёл вместе с языком — и Чимина сломало. Он кончил мелко, судорожно, всем телом, сжимаясь вокруг пальцев и языка, закусив тыльную сторону ладони, чтобы не закричать. По позвоночнику прошла судорога, бёдра дрожали, и Юнги чувствовал это каждой клеткой рта. Он поднял голову. Губы блестели, подбородок мокрый, глаза чёрные, без единого проблеска. Чимин смотрел на него мутным взглядом, тяжело дыша. — Смотри на меня, — сказал Юнги тихо, но так, что не ответить невозможно. Он перевернул Чимина на спину. Раздвинул его колени шире, навис и несколько секунд просто смотрел — на влажное лицо, на искусанные губы, на дрожащие руки, которые тут же вцепились ему в плечи. Только потом толкнулся. Одним движением. Скользко, до упора, без сопротивления, потому что тело Чимина уже жило по своим законам и приняло его целиком. Чимин вскрикнул. Негромко, скорее выдохнул этот звук, и вцепился пальцами в плечи Юнги так, что ногти оставили следы. Юнги замер на секунду — глаза в глаза, проверяя, глядя, видит ли тот, что он в порядке. Чимин кивнул одними ресницами. И тогда Юнги начал двигаться. Он не закрывал глаз ни на секунду. Жёстко, глубоко, под сбивчивые крики Чимина, который то прикусывал губу, то выгибался, то царапал его спину. В комнате было слышно только влажные удары кожи, скрип кровати и их дыхание — как у загнанных зверей. Каждый толчок отдавался в позвоночнике Юнги, каждый стон Чимина заставлял сжиматься низ живота. И когда Чимин кончил во второй раз — долго, с всхлипом, сжимаясь вокруг него так туго, что невозможно было дышать, — Юнги кончил, пульсируя, заполняя, чувствуя, как горячо разливается внутри. Он упал лицом в мокрую от слёз шею Чимина и только тогда закрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул. Понял, что его собственные ресницы стали влажными. Юнги уткнулся носом в макушку Чимина и вдохнул запах маршмеллоу. Сладкий. Тёплый. Домашний. — Ты пахнешь как кофе, — прошептал Чимин. — Я всегда ненавидел этот запах. — А сейчас? — Сейчас я хочу, чтобы он остался со мной навсегда. Снаружи выла метель. Внутри бункера было тепло — впервые за всё время. Им потребовалась снежная буря, отключение света и двое суток взаперти, чтобы наконец перестать врать. Но, возможно, это того стоило.