Чертовка поневоле

– Наверняка я на фотографиях плохо получусь, – нервно пробурчала я, вцепившись в руку Тадеуша, как утопающий. – Я на них всегда ужасно получаюсь, – попытался утешить меня он. – Будем соответствовать друг другу. – Вот уж ничего подобного, – уверенно возразила я, вспомнив, как отправляла его фотографии своим родственникам, чтобы от всей души похвастаться, и это меня неожиданно приободрило.  У меня самый красивый, самый умный и самый замечательный жених на свете – и теперь я смогу им хвастать не только перед мамой и папой, а перед всем Сарвашским княжеством. А также перед парой-тройкой соседних и, вероятно, некоторыми синцами, хиндцами и аравийцами. Смотрите все, у меня есть лучший в мире Тади! Просто замечательно!  – Ты у меня самый красивый, – сообщила я, улыбнулась и поцеловала Тадеуша в щеку, озарившись гордой улыбкой во все лицо. А он вдруг покраснел и опустил голову: – Это я должен был тебе говорить, а не ты мне, – пробормотал он. – Эй, ты чего?.. – растерянно спросила я, тут же остановившись и крепко обняв его обеими руками за талию. – Тади, ну что ты, все же хорошо… Я и так знаю, что ты меня красивой считаешь, – утешительно пробурчала я и, еще крепче стиснув его в объятьях, коснулась губами его губ. Отвечать на поцелуй он не стал, просто обнял покрепче, потом тихо ответил: – Извини я… Неважно, глупости такие. Конечно же, ты самая красивая. Ты правда знаешь, что я так думаю? Я со вздохом погладила его по щеке, а потом печально и сочувственно протянула: – Та-а-ади… Ну конечно, знаю. Ты на меня вчера в торговом центре так смотрел… а потом, когда домой пришли, не только смотрел, – я хитро и довольно улыбнулась, но тут же снова посерьезнела. Это был важный разговор, на который, к тому же, у нас было отвратительно мало времени. Впрочем, с нашими важными разговорами такое случалось то и дело. – Мог бы вовсе ничего не говорить, я бы все равно знала… Невозможно не знать. Не обязательно говорить: можно обнимать, можно держать за руку, можно оформить за меня все бумаги, найти мне лучшую в Ильняу подержанную мебель и крутить мне видяшки про магию для детей, пока мы оба не позеленеем. И я все буду знать и понимать. Ты у меня самый лучший, ты обо мне заботишься с самого первого дня, ты меня обнимаешь, как никто, и смотришь на меня всегда… Так, что я точно знаю, что я для тебя тоже самая лучшая. Подумаешь, словами не сказал один раз, есть вещи и лучше слов, и ценнее. Тадеуш обнял меня крепко-крепко, а потом развернулся, прижав меня к стенке, и от души поцеловал. И только после этого сказал: – Ты правда самая лучшая в мире, в двух мирах, во всех мирах – лучшая для меня! Вот как мне повезло. – И мне повезло, что я к тебе в ванную свалилась. Больше всех повезло, во всех четырех мирах, – ответила я и поцеловала его снова. Я бы сейчас с удовольствием плюнула на все эти официальные объявления и затащила его в ближайший безнавный закоулок дворца, но было никак нельзя, поэтому закоулок откладывался – зато уж поцеловать Тади лишний раз мне ничто не могло помешать. Напустить на себя степенный вид после таких объяснений, объятий и поцелуев у меня никак не получалось, но я решила, что легкий румянец и обалдело-счастливое лицо свежепомолвленной невесте будут очень даже кстати. Тем более, Тадеуш с заботливостью любящей бабушки, провожающей внучку в школу, поправил на мне все, начиная со складок платья и заканчивая выбившимся на лоб локоном – и я уверенно вошла под руку с ним в зал, где должна была проходить церемония. Распорядитель со внушительным видом объявил: – Княжич Томислав Тадеуш Ратнич и Владана Милетич. Мы вплыли в зал, и куча глаз уставилась на нас. Взволнованный шепоток раздался немедля. – А это точно тот княжич? Нашли другого рыжего и подменили, – сказал кто-то таким свистящим шепотом, что это раздалось на ползала. – Ну я же говорил, что так и будет! – тихонько, практически не шевеля губами, буркнул Тадеуш трагическим тоном. Он не поворачивал ко мне головы и вообще делал вид, что ничего не заметил. «Надо будет потом потренироваться, чтобы так же уметь», – подумала я и, обведя взглядом зал с самой широкой улыбкой, на которую только была способна, очень тихо сказала, наклонившись к Тадеушу и продолжая улыбаться: – Можешь волосы распустить, так будешь больше на себя похож, – пускай все думают, что я ему на ухо воркую что-нибудь вроде: «Ах, боже мой, я так рада лицезреть сие почтенное собранье», – так тоже сойдет. – Прямо сейчас распущу, только корону поправлю, – съехидничал Тади. Все-таки нервничал от того, что шепотки так и продолжали долетать до нас. – Он только сейчас бритвой пользоваться научился? – с сарказмом спрашивал кто-то юный. – В самом деле, с чего такая резкая смена имиджа? – удивленно поддержал другой, по голосу взрослый мужчина. – Да просто с бородатыми целоваться неудобно, – со знанием дела объяснил женский голос, и вокруг захихикали. Я, тщательно зафиксировав на лице свою широченную улыбку, чтобы никуда не девалась, ответила Тадеушу: – В следующий раз, когда нас что-нибудь светское и официальное настигнет, я тебя самолично расчешу, чтобы было умопомрачительно красиво. Хотя ты и так всегда красивый, и я собираюсь тобой старательно и неистово гордиться, – после чего со всей возможной целомудренностью коснулась губами его щеки и уставилась на него испепеляюще восхищенным взглядом, с удовольствием отметив, как в зале исступленно замигали вспышки фотоаппаратов. В том и был смысл: чтобы все видели, как я им горжусь. Выждав достаточное время, я снова повернулась к залу, чтобы дать фотографам запечатлеть мое светящееся счастьем лицо анфас. Мы подошли к постаменту, на котором стояли троны, и по пути нас настиг очередной мужской голос: – А все-таки раньше лучше было и узнаваемей, а сейчас совсем банальный образ без бороды. «Себе бороду отрасти, раз так нравится», – возмутилась я, увы, только мысленно. Впрочем, в толпе и без меня нашлось, кому поспорить. – Да ты просто лентяй, Коста, с бородой любой дурак интересный репортаж сделать сможет, а теперь напрягаться придется, – ехидно ответил женский голос. – Его сейчас хоть рассмотреть стало можно, – вмешался в профессиональную беседу третий голосок, девичий. – И он ничего такой, симпатичный. «Не «симпатичный», а очень красивый», – снова мысленно возразила я и одарила Тади еще одним восхищенным взглядом, от души пожелав неизвестной мне женщине-фотографу сделать в этот момент удачный кадр. Княгиня Антония и князь Кароль встали с тронов, когда мы поднялись к ним, и взяли нас за руки: Тадеуша держала мама, а меня – его папа. – Мы счастливы вам сообщить, что наш сын нашел свою избранницу, – речь княгини лилась плавно, у нее был очень красивый и поставленный голос, как у певицы. Мы напряженно всматривались в толпу придворных и журналистов и вслушивались, что они скажут, особенно когда княгиня дошла до слов: – Для многих уже не секрет, что Владана попала в наш мир из Яви и тут стала одной из нас… – Человечья ведьма, целого пана тана Сребрана уделала, – раздался приглушенный шепоток, сменившийся веселым фырканьем. Похоже, байки гуляли не только по универу.  «Да ни для кого уже не секрет», – тут же подумала я.  – А ты бы осторожней был, мелких шляхтичей она, небось, как семечки щелкает, – весело ответил ему другой голос. – Невеста из другого мира, романтично так, – вмешался кто-то более возвышенно настроенный. Кажется, это была та же девица, которая считала Тади симпатичным, или другая, очень похожая. По приглушенному полушепоту трудно было понять. – Как в синской легенде, – добавил еще один женский голос. – Там кривица была, – возразила девица. – А у нас княжич кривич, – вставил третий голос, мужской. – Прекрати пересказывать дурацкие сплетни, – возмутился женский, и мужчина пристыженно замолчал. Княгиня будто не слышала и продолжала: – …. И мы надеемся, что подданные нашего княжества покажут миру свои гостеприимство и доброжелательность, приняв ее, как свою. – Попробуй ее не принять – узнаешь, где тан Сребран зимует, – со смешком прокомментировал мужчина. – Главное – княжича не задевать, тогда она не лютует, – пояснила ему женщина. – Ах, как она его любит, готова ото всех защищать! – романтическая девица явно была решительно настроена видеть оную романтику во всем. – А что, неплохой выбор, – подытожил мужчина. – Я бы тоже такую кошечку выбрал, которая за меня кому хочешь глаза выцарапает. Я в очередной раз уставилась на Тадеуша восхищенным взглядом, стоически стараясь не расхохотаться прямо посреди торжественного объявления о нашей помолвке. Образ среди народа у меня складывался поистине прекрасный – валькирия из Яви, которая надает по рогам любому, кто на княжича косо взглянет. Я чувствовала смесь облегчения со злорадным удовлетворением: если тут еще и водится кто-то вроде синего дядюшки, он тоже нас с Тадеушем будет за километр обходить, по крайней мере, первое время, пока память об истории на балу свежа. А дальше как-нибудь разберемся и как-нибудь все наладится. В целом помолвка прошла отлично – коротко, и мы поняли, что к нам настроены благожелательно. После длинной речи княгини и лаконичной Тадеуша, о том, как он счастлив, любимый надел мне на руку кольцо, украшенное крупным желтым топазом, и тем самым помолвка была официально закреплена. Вообще-то, Тадеуш собирался одарить меня кольцом с цветным алмазом, но я сказала, что он сошел с ума, я не собираюсь в универе кольцо снимать, так что незачем соблазнять такими ценностями все столичное ворье. Да и, по чести сказать, не из одной стоимости камня состоит ценность ювелирного украшения. Это кольцо просто было очень изящным, да и теплый по цвету топаз согревал. Потом нас еще некоторое время старательно фотографировали, предоставив мне возможность как следует погордиться Тадеушем на весь Шар во всех возможных ракурсах – и я гордилась от всей души. А потом всех гостей пригласили на положенный по случаю знаменательного события фуршет, где они могли обсудить нас уже не полушепотом, потому что нам с Тадеушем предстоял разговор с родителями. Я ждала его с внутренним трепетом, потому что все мои опасения и переживания по поводу отношения ко мне князя и княгини никуда не делись. И даже пожаловаться Тади было сейчас нельзя: его родители шли всего на пару шагов впереди нас. Так что я просто крепче вцепилась в его руку и уговаривала себя, что пережить княгиню Антонию и князя Кароля ничуть не труднее, чем толпу придворных.