Чертовка поневоле

Разумеется, потом мы говорили еще – обо всем, о нас, о Тадеуше, и даже снова о его родителях и об истории его семьи. Так что к разговору, который состоялся вечером следующего дня, я была информированней некуда. Но, разумеется, все равно переживала, и Тади переживал тоже, когда нас попросили срочно явиться во дворец для беседы с княгиней Антонией и князем Каролем. Это был первый раз, когда они захотели пообщаться, с того памятного разговора после помолвки, и я на всякий случай подозревала нехорошее. Но о своем обещании Тадеушу не ругаться помнила твердо. После церемонных приветствий, когда мы расселись, княгиня Антония завела разговор: – Уже совсем скоро ваша свадьба, а мы до сих пор не обсудили важнейший вопрос: каковы ваши планы после бракосочетания? «Ах, вот оно что, ну разумеется, – я испытала заметное облегчение, когда поняла, о чем пойдет речь, хотя все равно ничего приятного не ждала. Потому с сарказмом подумала: – Наверное, будут спрашивать, как мы собираемся защищать себя и свое будущее от государственного переворота». Тади был прав, я злилась на них, а на его дядюшку – еще больше. И хотя я теперь намного лучше понимала причины их полоумия, начать им искренне сочувствовать никак не выходило. Когда княгиня Антония еще была княжной, а пан тан Сребран – младшим княжичем, в Сарваше назрел заговор, куда страшнее той внутрисемейной интрижки, которую затевал оный пан Сребран – аж с попыткой смены правящей династии. По счастью, его успели предотвратить заранее, но бабушка и дедушка Тадеуша по материнской линии, тогдашние правители княжества, на весь остаток жизни обзавелись легкой паранойей, которую старательно передали своим детям в процессе воспитания. Поэтому и княгиня Антония, и пан Сребран больше всего боялись, что Ратничей свергнут с престола. До полной потери вменяемости. Грустная и даже жуткая история, и их все же было жалко, но почему-то не слишком сильно. В конце концов, Тадеуш от ужасного воспитания смог умом не повредиться – и они могли бы тоже приложить усилия и не стать такими, какими стали. – Я собираюсь устроиться работать в университетскую библиотеку, когда медовый месяц закончится, – честно ответила я княгине. – А мне бы аспирантуру закончить достойно. Прав был один знакомый, указывая на то, что в нынешних обстоятельствах у меня мало времени для занятий, и я могу несколько утратить уровень, – дополнил Тадеуш. Первым высказался князь Кароль: – Сынок, дорогой, до сих пор ты несколько пренебрегал обучением, которое весьма важному для твоей жизни: управлению государством, а ведь это непросто и потребует усилий. Теперь, когда ты уже всерьез задумываешься о семье и ее будущем, возможно, ты задумаешься и над этим? – Совмещать будет сложно, и я думаю, неполный год ничего уже в этом не решит, – возразил Тадеуш. – Я бы доучился одному, а потом брался за второе. – Тадеуш еще и работает, – на всякий случай напомнила я, взяв его за руку. Мало ли, насколько сильно они о нем не беспокоятся, кто их знает. – Аспирантура, работа и государственное управление одновременно – это слишком большая нагрузка, для любого навя. – Казна не так скудна, чтобы Тадеуш был вынужден работать! – трагически проговорила княгиня. «Приятно, когда договоренности с тобой соблюдают», – оценила я старание княгини Антонии выразить свои переживания, не высказывая Тадеушу претензий за неподобающее для княжича поведение. А потом вздохнула: в словах правящей четы был резон. Но в решении Тади жить самостоятельно тоже был резон – и решать, в любом случае, было ему. – Тади, мне нравится твоя нынешняя работа и нравится, что мы можем сами себя обеспечивать и ни от кого не зависеть, – очень серьезно сообщила я, повернувшись к своему жениху. – Но раз уж я тебя уговорила не отрекаться от престола… тебе в самом деле нужно готовиться быть князем. В общем, я с любым твоим решением соглашусь, смотри сам, как тебе будет лучше, – закончила я и подумала, что это наше первое серьезное обсуждение семейного будущего, и это очень волнующе. Мой переезд к Тади воспринимался как нечто само собой разумеющееся, а сейчас и впрямь приходилось решать. – Это серьезный вопрос мне нужно его обдумать, – согласился Тадеуш и, судя по самоуглубленному взгляду, занялся этим прямо сейчас. – К тому же надо бы задуматься о внуках! – вставила княгиня. – То есть, о наших внуках, а ваших детях и наследниках престола. Ведь их хорошо бы воспитывать в соответствующих для наследников условиях. «Ну да, стоило хоть с чем-то согласиться – нам решили выкатить список требований», – вздохнув, подумала я. – Что? – переспросил Тадеуш, явно слишком углубившийся в обдумывание, что ему делать с выбором между двумя учебами и работой. Я крепче сжала его руку и погладила по плечу. Бедняга, он, наверное, то и дело за стремительным и неостановимым ходом материнской мысли не поспевал – и, разумеется, за это тоже получал массу упреков. – Тади, твоя мама хочет, чтобы мы поскорее завели престолонаследника и переехали сюда жить, чтобы воспитывать его во дворце, потому что так положено воспитывать престолонаследников, – спокойно объяснила я. – А, вот оно что! Нет, вообще не вариант, – ответил Тадеуш, поднимаясь и подавая руку мне. – Мы пошли, до свидания папа, до свидания мама. – Томислав, погоди! – воскликнула княгиня Антония. – Я не понимаю! Почему ты уходишь? Почему мы не можем нормально поговорить? Мне снова стало немного жалко княгиню: она ведь и впрямь искренне не понимала. Ровно поэтому я спросила: – Вы действительно хотите знать, почему, пани Антония? – вышло слишком уж елейно, потому что я перестаралась, скрывая раздражение, но княгиня не заметила. – Разумеется, хочу! – она упрямо вскинула голову. – Если вы не согласны, хотя бы объяснитесь! Томислав всегда… Словом, я бы хотела услышать объяснения. – Тади, она сама просит рассказать, – с печальным вздохом сказала я Тадеушу и повернулась к будущей свекрови. Я ругаться не собиралась, вовсе наоборот, но понятия не имела, какой будет реакция на мои слова. – Понимаете, пани Антония, исходя из того, что мне известно о вас, вашей семье и ваших детях, я в принципе опасаюсь доверять вам воспитание любых детей. А в особенности – престолонаследников, потому что в этом случае вы в состоянии думать только о том, как бы этого ребенка с престола не свергли. Я знаю, что у вас есть причины для таких переживаний, Тадеуш мне рассказывал, но это… не слишком здоровое поведение, которое на психике ребенка отражается не самым лучших образом. Детям вредно расти в атмосфере постоянного страха. – Можно подумать, вы разбираетесь в воспитании! Что-то не припомню, чтобы у вас было педагогическое образование, – огрызнулась княгиня. – У нас в семье шестеро детей, старше меня только брат, – спокойно ответила я. – Ратко немногим младше, а остальные трое родились позже, уже после войны, и я была достаточно взрослой, чтобы помогать маме их воспитывать. Полагаю, мой опыт воспитания детей достаточно велик, чтобы я могла об этом рассуждать. Кроме того, опыт воспитания детей моей мамы, у которой я многому научилась, больше, продолжительнее и успешнее вашего, княгиня Антония. Мой старший брат никогда не сбегал из дома и никогда не отказывался от общения с семьей и близкими. Я поддерживаю связи с семьей, невзирая на то, что живу в другом мире. Моей маме я бы доверила внуков, ни секунды не поколебавшись. Очень жаль, что у меня нет такой возможности. Потому что она прекрасно справилась с нашим воспитанием, а вот вы, насколько я могу видеть, испортили все, что могли, и самым прискорбным образом… Княгиню, впрочем, было не так просто пронять, и останавливаться она не хотела. – И что я, по-вашему, испортила? – высокомерно спросила Антония. Я печально вздохнула, жалобно покосилась на Тади и принялась перечислять, загибая пальцы: – Во-первых, когда вы выяснили, что ваш старший сын – серьезный, очень вдумчивый, но не слишком общительный ребенок, вместо того, чтобы обратить внимание на его достоинства, вы стали третировать его за то, что вам казалось недостатками. Упрекать, давить, требовать – это не помогать ему справляться. Знаете, Тадеуш отлично разбирается в любых документах, и если бы вы не привили ему отвращение ко всем государственным делам с детства, ему бы сейчас не пришлось думать, как наверстывать упущенное, работая и заканчивая университет одновременно – он бы уже давно помогал вам и князю. А еще он замечательно умеет ладить с навями – с друзьями, преподавателями в университете, продавцами в магазинах, чиновниками, прекрасно находит общий язык и договаривается, торговаться он, кстати, тоже умеет отлично. Вы этого, разумеется, ни разу не видели, потому что он это делает там, в другой жизни, где на него не давят, не упрекают за каждую оплошность и не напоминают постоянно, как плохо он умеет со всеми ладить. В-вторых, когда ваш старший сын, по трагической случайности, угодил в Кривь, перепугался до полусмерти и едва выбрался оттуда – вместо того, чтобы утешить его, успокоить и поддержать, вы стали еще сильнее его запугивать, тем, что он теперь урод и его из-за этого не ждет в жизни ничего хорошего. Он стал еще более замкнутым и необщительным, а отношение к нему во дворце, по вашей вине, сформировалось такое, что быть здесь князем ему могло присниться только в кошмарах. Потому что вы его не только не защищали и не поддерживали, вы, насколько это возможно, демонстрировали всем вокруг, что он никуда не годный престолонаследник. И наконец, в-третьих, когда ваш старший сын окончательно расхотел наследовать престол из-за всего, о чем я рассказала, и окончательно уверился, что ему никогда не удастся жениться, вы стали силком волочь его на трон и чуть ли не силком женить. Хотя сомневаюсь, что из того, кто до отвращения не хочет быть князем, мог бы получиться хороший правитель. Вы хотели воспитать престолонаследника, за которого можно было бы не опасаться, что его свергнут – и вы сделали все возможное, чтобы получилось с точностью до наоборот. И, в довершение всего, свалили вину за собственные вопиющие ошибки на сына, которому испортили жизнь. Но из него выйдет отличный князь, иначе я не просила бы его занять сарвашский престол – только это будет совершенно не ваша заслуга, а его собственная и еще немного моя. Вы – испортили все, что только можно. Поэтому воспитание следующих престолонаследников я вам не доверю даже под пытками. Мы с этим справимся сами, а для обучения придворным регламентам и этикету наймем пана Корнелия частным преподавателем. Он в этом отлично разбирается, – закончив свою невыносимо длинную речь, я устало выдохнула и повернулась к Тадеушу: – Пойдем, я, вроде бы, все сказала, что собиралась… Он улыбнулся, подал мне руку, еще раз попрощался с оглушенными родителями, и когда мы вышли, сказал: – Ты все-таки ужасная, самая страшная в мире человечья ведьма! Ты даже маму переговорила, это что-то! Я немедленно смутилась, обняла его и, зарывшись носом ему в кунтуш, пробурчала: – Ну, я просто ответила на ее вопрос… подробно и развернуто… – собственно, ничего, кроме этого, я и сделать не могла. Я обещала Тадеушу не ругаться, а мириться – не имело никакого смысла, потому что даже сейчас княгиня Антония приняла наше согласие с ее разумным предложением за брешь в обороне и сразу двинулась в атаку. Они не собирались ничего понимать и ничего менять в своем поведении и общении с сыном, они не собирались даже извиняться перед ним. Вот и оставалось только объяснять им, насколько возможно вежливо, почему мы не собираемся с ними мириться и налаживать отношения. Впрочем, они наверняка все равно ни человека не поняли, но раз уж спросили – мне ответить не жалко. Тади погладил меня по голове. – Я знаю! А еще ты меня любишь и защищаешь от всех. Придется уж мне постараться сделаться хорошим князем, чтобы твоя вера в меня была не зря! Может, тогда ты однажды даже поверишь, что меня уже не нужно так яростно защищать. Просто увидишь, что я и сам что-то могу. – Ну конечно можешь! – я тут же вскинула голову и уставилась на него, печально подняв брови. – Я и так знаю, что можешь, ты у меня вообще молодец. Я не потому, что ты сам не можешь! Просто… тебя слишком мало защищали. Совсем не защищали, когда тебе это было нужно больше всего. Я… надеюсь возместить. И… наверное, и правда успокоюсь потом… – я вздохнула и снова смущенно уткнулась в него носом. – Моя тигрица! Окружающим просто повезло, что ты из Яви и не слишком хорошо фехтуешь, – Тади взял меня за подбородок, заставляя повернуться к нему, и поцеловал, так что я разом забыла обо всей своей неловкости.