«Пророчество расколотой луны»

Сад семьи Аддамс оказался не садом в привычном понимании. Это было кладбище, но не обычное. На каждом надгробии рос цветок — чёрная роза, фиолетовая орхидея, лилия цвета слоновой кости, тёмно-бордовая гвоздика. И все они светились слабым фосфоресцирующим светом, мерцая в утренних сумерках. — Каждый Аддамс, который умер от разбитого сердца, превращается в такой цветок, — объяснила Уэнсдей, ведя Энид по узкой тропинке, вымощенной плитами с выцветшими эпитафиями. — Это не метафора. Буквально. Наша магия настолько сильна, что душа не уходит полностью, а остаётся в земле, питая эти растения. Некоторые называют это проклятием. Мы называем это памятью. Энид шла медленно, стараясь не наступать на корни, которые тянулись прямо под ногами, будто пытались обнять её лодыжки. — Они… чувствуют нас? — спросила она, когда одна из чёрных роз повернула бутон в её сторону. — Да, — кивнула Уэнсдей. — Они чувствуют живых. Особенно тех, кто пришёл с чистыми намерениями. Или с очень тёмными. Цветам всё равно, главное — чтобы чувство было настоящим. Она остановилась перед одиноким чёрным как смоль кустом, на котором не было ни одного цветка. Голые ветви тянулись к небу, словно моля о пощаде. — Это куст моей прапрабабки Деспины, — сказала Уэнсдей. Её голос стал тише, почти благоговейным. — Она влюбилась в охотника на ведьм. Он убил её, когда она пришла к нему с признанием. Её душа так и не нашла покоя, потому что он не поверил в её любовь. Каждую ночь полнолуния этот куст цветёт кроваво-красными бутонами, но к утру они осыпаются, так и не распустившись. Вот уже триста лет. Энид осторожно, затаив дыхание, коснулась ветки. И вдруг почувствовала — сквозь пальцы прошла волна горя, такой древней и острой, что у неё перехватило дыхание. В голове вспыхнули образы: женщина в чёрном, бегущая через лес; мужчина с серебряным медальоном; поцелуй, который пах смертью; и удар — быстрый, как молния. Энид отдёрнула руку, тяжело дыша. — Ты это чувствуешь? — спросила она. — Каждый раз, когда приходишь сюда? — Каждый раз, — подтвердила Уэнсдей. — Это плата за то, что мы живём. Мы носим в себе боль всех, кто был до нас. Теперь ты понимаешь, почему я боялась признаться? Наши души не уходят. Они застревают здесь, в этой земле, и мучаются веками. И я не хотела, чтобы твоя душа присоединилась к ним. — Тогда, — твёрдо сказала Энид, беря Уэнсдей за обе руки и глядя прямо в её тёмные глаза, — мы сделаем так, чтобы твоя душа не застряла. И моя тоже. Я обещаю тебе: я не умру. И ты не умрёшь от разбитого сердца. Потому что я буду рядом. Всегда. И если какой-то охотник на ведьм попытается меня убить, я его сама съем. В прямом смысле. В этот момент куст Деспины внезапно задрожал. Ветви, до этого мёртвые и сухие, покрылись зелёными ростками. Из каждого ростка вырвался бутон — и распустился прямо на глазах. Лепестки были не красными, как говорила Уэнсдей. И не чёрными. Они были золотистыми, как глаза Энид в полнолуние, и светились тёплым, живым светом. Уэнсдей смотрела на это чудо, и по её щеке скатилась единственная слеза — первая за много лет. Может быть, за всю жизнь. — Деспина… одобряет, — прошептала она. — Триста лет она ждала, когда кто-то придёт с настоящей любовью, способной разорвать проклятие. И ты пришла. — Я же говорила, — улыбнулась Энид, хотя у самой глаза были на мокром месте. — Я особенная. — Невыносимая, — поправила Уэнсдей, но её губы снова изогнулись в той редкой, настоящей улыбке. Они стояли посреди сада мёртвых душ, держась за руки, а вокруг них цвели золотые розы — впервые за три столетия. Продолжение следует...