«Пророчество расколотой луны»

Потолок Красной гостиной пришёл в движение. Тёмные деревянные панели разошлись, и из образовавшейся щели хлынула чёрная жидкость — густая, тягучая, с запахом палёного миндаля. Она собралась в лужицу на полу, а затем начала подниматься, формируя фигуру. Энид попятилась. Фигура обрела очертания — высокий мужчина в старомодном фраке, с лицом, напоминающим восковую маску. Его глаза были полностью чёрными, без белков. — Дядя Фестер, — спокойно сказала Уэнсдей. — Ты вовремя. — Я всегда вовремя, племянница, — голос Фестера был скрипучим, как несмазанная дверь. — Я чуял серебро за три мили. И эти господа забыли, что в поместье Аддамс есть свои правила. Правило первое: не входить без приглашения. Он щёлкнул пальцами, и земля под ногами охотников вспучилась. Из неё вырвались корни — толстые, чёрные, покрытые шипами. Они обвили ноги двоих охотников, повалив их на землю. — Правило второе: не угрожать членам семьи, — продолжил Фестер, и его улыбка стала шире, обнажая зубы, заострённые как иглы. Мортиша, не говоря ни слова, вышла на балкон. Она подняла кинжал и полоснула им по воздуху. Разрез остался висеть — светящаяся трещина в реальности, из которой потянуло холодом и запахом озона. — Леди и джентльмены, — произнесла она своим низким, бархатным голосом, — позвольте представить вам Охотничью Бездну. Ваши серебряные игрушки там бесполезны. Один из охотников, тот, что с цепью, не выдержал. Он бросился вперёд, раскручивая оружие над головой. Цепь взвизгнула, разрезая воздух, и устремилась к Мортише. Но Уэнсдей была быстрее. Она вылетела из окна — не выпрыгнула, а именно вылетела, крылья распахнулись за спиной в долю секунды. Она перехватила цепь голой рукой. Серебро зашипело, прожигая кожу, но Уэнсдей даже не поморщилась. Она рванула цепь на себя, вырывая её из рук охотника, а затем обмотала вокруг его шеи одним плавным движением. — Серебро против Аддамса, — сказала она, глядя ему в глаза. — Глупо. Мы не волки. Мы не горим. Мы просто… злимся. Она дёрнула. Охотник упал. Энид не могла просто стоять и смотреть. Что-то внутри неё рвалось наружу — не волк, нет, нечто более древнее, более яростное. Тень, о которой говорила Уэнсдей. Но сейчас это не имело значения. Сейчас важна была только защита. Она перепрыгнула через подоконник, приземлившись на четвереньки. Её тело менялось — кости хрустели, перестраиваясь, кожа покрывалась шерстью, когти удлинялись. Но это не было полным превращением. Что-то среднее. Человек-волк. Страшнее любого полного оборотня. Мордекай повернул свои белые глаза к ней. — Волчица, — сказал он. — Ты должна умереть. Не из-за того, что ты сделала. Из-за того, кем ты можешь стать. — Тогда иди и убей меня, — прорычала Энид голосом, в котором смешались человеческие ноты и звериный рык. Он бросился на неё с нечеловеческой скоростью. Его посох вспыхнул серебряным светом, и Энид поняла: одно прикосновение — и она умрёт. Серебро для оборотня — смертельный яд, проникающий через кожу, сжигающий изнутри. Она увернулась в последний момент, но кончик посоха всё же чиркнул по плечу. Боль была мгновенной и всепоглощающей — будто кто-то плеснул кислотой на открытую рану. Энид закричала. И этот крик услышала Уэнсдей. Аддамс обернулась. Увидела кровь на плече Энид — чёрную, дымящуюся кровь оборотня, отравленную серебром. И что-то в ней щёлкнуло. Тень, о которой она говорила, перестала быть метафорой. Уэнсдей поднялась в воздух, крылья расправились на полный размах. Чернильная тьма вырвалась из её пальцев не каплями, а потоками, заполняя пространство вокруг. Глаза засияли зелёным так ярко, что больно было смотреть. А когда она заговорила, в её голосе звучали не слова — звучал приговор. — Ты посмел ранить мою волчицу. Мордекай поднял посох, пытаясь защититься, но чернильная тьма обошла его защиту. Она просочилась под маску, в рот, в нос, в глаза. Ловчий захрипел, упал на колени, роняя посох. — Ты хотел Книгу Теней? — спросила Уэнсдей, спускаясь перед ним. — Вот тебе страница из неё. Аддамс не прощают. Она коснулась его лба пальцем. Одно прикосновение. Мордекай замер, его глаза — белые, слепые — расширились в ужасе. А затем он просто… исчез. Не умер. Не испарился. Исчез, будто его никогда и не было. Оставшиеся трое охотников (двое были обезврежены корнями Фестера) бросили оружие и побежали. Гомес хотел пустить вдогонку ещё один болт, но Мортиша остановила его движением руки. — Пусть бегут, — сказала она. — Пусть расскажут остальным. Что Аддамсы не трогают первыми. Но если тронут наших — исчезновение Мордекая покажется им ласковой смертью. Уэнсдей уже была рядом с Энид. Она разорвала подол своей чёрной рубашки и начала перевязывать рану, бормоча что-то на древнем языке, от чего края раны начали затягиваться. — Ты идиотка, — сказала Уэнсдей, но её голос дрожал. — Зачем ты выпрыгнула? Я бы справилась. — Ты справлялась, — слабо улыбнулась Энид, чувствуя, как боль отступает. — Но я не могла смотреть, как они нападают на твою семью. Я теперь тоже часть этой семьи. Или нет? Уэнсдей замерла. Посмотрела на неё. И сказала: — Да. Часть. Она наклонилась и поцеловала Энид в лоб — там, где начинались серебристые узоры, проявившиеся от трансформации. Гомес и Мортиша переглянулись. Фестер одобрительно кивнул. Ларч, появившийся на пороге с подносом, на котором стояли пять чашек чёрного чая (никто не знал, откуда он взялся), произнёс своим шелестящим голосом: — Мисс Уэнсдей нашла свою пару. Давно пора. Пиявки будут рады. Энид рассмеялась, несмотря на боль. Уэнсдей закатила глаза. Но руку с плеча Энид не убрала. Продолжение следует...