«Пророчество расколотой луны»

В ту же ночь, когда особняк был защищён новыми чарами (Мортиша лично разбросала по периметру зубы летучих мышей и волчьи кости — для отпугивания, как она объяснила, «непрошеных любителей серебра»), Уэнсдей наконец получила доступ к Книге Теней. Хранилище находилось под главным склепом, на глубине, где даже призраки чувствовали себя неуютно. Энид пришлось подавлять желание обернуться — воздух здесь был тяжёлым, насыщенным магией такой древности, что она казалась почти живой. Книга лежала на пьедестале из чёрного мрамора. Её обложка была сделана из материала, который Энид не могла опознать: не кожа, не дерево, не металл. Что-то тёмное, пульсирующее, с прожилками, похожими на вены. — Не прикасайся к ней, — предупредила Уэнсдей, заметив, что Энид протянула руку. — Книга Теней не терпит тех, кто не готов. Она может показать тебе такое, от чего ты сойдёшь с ума. — А ты готова? — спросила Энид, убирая руку. — Нет, — честно ответила Уэнсдей. — Но выбора нет. Она положила ладонь на обложку. Книга вздохнула — именно вздохнула, глубоко и протяжно, как спящий зверь, которого разбудили. Страницы зашевелились сами собой, перелистываясь без чьей-либо помощи. Буквы на них меняли цвет с чёрного на кроваво-красный, с красного на золотой, с золотого на белый. — Задай вопрос, — прошептала Уэнсдей. — Чётко. Один вопрос. Книга не прощает двусмысленности. Энид глубоко вздохнула. Сердце колотилось где-то в горле. — Кто убьёт меня на полнолуние? — спросила она. — Или что? Страницы замерли. А потом на них проступило имя, выжженное огнём: «ОНА САМА» Энид и Уэнсдей переглянулись. — Что значит «она сама»? — спросила Энид, и её голос сорвался на хрип. — Я собираюсь убить себя? Я покончу с собой? Книга не ответила. Вместо этого старые буквы исчезли, и на их месте появился новый текст, более мелкий, более сложный, написанный на языке, которого Энид не знала. Но Уэнсдей знала. И с каждым прочитанным словом её лицо становилось всё бледнее. — Уэнс? — Энид схватила её за руку. — Что там? Скажи мне. Уэнсдей молчала так долго, что Энид уже начала бояться. Затем Аддамс перевела взгляд с книги на неё, и в её глазах стояло что-то, чего Энид никогда там не видела. Не страх. Не боль. Отчаяние. — Текст гласит, — медленно произнесла Уэнсдей, каждое слово давалось ей с трудом, — что проклятие не снаружи. Оно внутри тебя. В каждом оборотне живёт тень — не волк, не животное, а нечто иное. Древний хищник, который дремлет в крови всех твоих предков. В полнолуние, под влиянием того, что Книга называет «Песнью Пустоты», ты не превратишься в волка. Ты превратишься в зверя, который не знает пощады, не чувствует боли, не различает друга и врага. Она замолчала, сглотнула. — И этот зверь, — продолжила она, — убьёт всех, кого ты любишь. Начнёт с того, кто ближе всех. С меня. Затем твоя семья. Затем каждый, кто окажется рядом. А когда не останется никого… зверь убьёт тебя. Потому что ты — единственная, кто может его остановить. И ты это сделаешь. Своими руками. В склепе стало тихо. Настолько тихо, что Энид слышала, как бьётся её собственное сердце — слишком быстро, слишком громко. — Это бред, — сказала она наконец. — Я не… Я никогда не теряла контроль. Даже в самые сильные полнолуния. Я всегда знала, кто я. Всегда возвращалась. — Ты никогда не слышала Песнь Пустоты, — ответила Уэнсдей. — Книга говорит, что она приходит раз в сто лет. Пробуждает древнюю кровь. В этом году — твоя очередь. И следующее полнолуние — через пять дней. Энид отошла к стене и медленно сползла по ней на пол. Она смотрела в пустоту и не видела ничего, кроме собственной смерти. И смерти Уэнсдей. И всех остальных. — Тогда… что мне делать? — спросила она шёпотом. Уэнсдей закрыла Книгу Теней. Подошла к Энид, села рядом — прямо на холодный каменный пол. Взяла её за руки. — В книге есть ещё один раздел, — сказала она. — Я не хотела тебе показывать, потому что это безумие. Но выбора нет. — Говори. — Ритуал слияния теней, — произнесла Уэнсдей. — Если две тени — твоя тень-зверь и моя тень-Аддамс — свяжутся воедино, они будут сражаться друг с другом вечно, внутри общего пространства. Ни одна не сможет победить, потому что они станут двумя половинами одного целого. Ты не умрёшь. Я не умру. Но мы навсегда будем связаны. Каждая моя боль станет твоей. Каждая твоя мысль — моей. Это… это больше, чем брак. Это потеря себя. И обретение нового себя. Вдвоём. Энид смотрела на неё долгим взглядом. В голове проносились образы: золотые розы в саду мёртвых душ, крылья Уэнсдей в лунном свете, её редкая улыбка, её голос, когда она сказала «моя волчица». — Если мы этого не сделаем, — спросила Энид, — что будет? — Ты убьёшь меня через пять дней, — ответила Уэнсдей без колебаний. — А потом себя. Книга не ошибается. — Тогда, — Энид выпрямилась, вытерла глаза тыльной стороной ладони, на которой уже проступали серебристые узоры, — тогда давай сделаем это. Свяжем наши тени. Навсегда. Уэнсдей кивнула. И впервые за всё время Энид увидела на её лице не маску безразличия, не холодную усмешку, даже не ту редкую тёплую улыбку. Она увидела страх. Чистый, незащищённый страх потери. — Я не хочу тебя терять, — прошептала Уэнсдей. — И не потеряешь, — ответила Энид, прижимаясь лбом к её лбу. — Теперь уже точно нет. Продолжение следует...