«Пророчество расколотой луны»

Ритуал назначили на следующую ночь — время, когда луна ещё не полная, но уже достаточно сильная, чтобы тени обрели плоть. Гомес и Мортиша готовили место в самой глубокой крипте, куда не проникал даже лунный свет, а Фестер рисовал на полу символы своей собственной кровью — иного выбора не было, ибо Книга Теней требовала жертвы от каждого члена семьи, участвующего в ритуале. Ларч принёс свечи. Чёрные. Из воска, выплаканного призраками — так он сказал. Энид предпочла не уточнять, что это значит. — Ты боишься? — спросила Уэнсдей, когда они остались вдвоём в предрассветный час. Они сидели на подоконнике в комнате Уэнсдей, и первые лучи солнца красили небо в цвет запёкшейся крови. — Умирать — нет, — ответила Энид. Она говорила правду — за эти дни она перестала бояться смерти. Смерть стала просто вариантом, одним из многих. — А вот того, что ты меня разлюбишь после того, как увидишь мою тень — да. — Глупая волчица, — прошептала Уэнсдей, и в её голосе не было насмешки. Была нежность, которую она так долго прятала. — Моя тень танцует с черепами по ночам и пьёт слёзы умерших. Моя тень — это тысячелетие одиночества и боли, переданное по наследству. Твоя тень — просто щенок по сравнению с ней. И я люблю твоего щенка. Потому что он — часть тебя. Энид почувствовала, как к глазам подступают слёзы, но сдержала их. Волчицы не плачут перед ритуалом. Волчицы рычат. — Поцелуй меня, — попросила она. — На всякий случай. Если завтра что-то пойдёт не так. Уэнсдей наклонилась и поцеловала её. Не в лоб, как в прошлый раз. Не в щёку. В губы. Поцелуй был долгим, горьковатым на вкус — из-за трав, которыми Уэнсдей полоскала рот каждое утро «для ясности мысли». Но за горечью Энид чувствовала другое: отчаяние, надежду, обещание. И любовь. Такую огромную и тёмную, что она могла бы заполнить собой всю Бездну. — Если завтра что-то пойдёт не так, — сказала Уэнсдей, отстраняясь, — я найду способ вернуть тебя даже из небытия. Аддамсы не сдаются. — Знаю, — улыбнулась Энид. — Поэтому я и не боюсь. --- Крипта оказалась меньше, чем ожидала Энид. Каменное помещение без окон, с низким сводчатым потолком, на котором были высечены сцены охоты и смерти. В центре — круг, выложенный из чёрных камней, с пятью расходящимися лучами. Внутри круга — пентаграмма, но не та, что показывают в фильмах ужасов. Более сложная, с изгибами и разрывами, напоминающими трещины на льду. Фестер закончил последний символ и отступил, прижимая к груди перевязанную руку. Ларч зажёг свечи — по одной на каждом луче. Гомес и Мортиша встали по краям круга, держа в руках старинные кинжалы. — Ритуал слияния теней, — начал Гомес, и его голос звучал необычно торжественно, без обычной эксцентричности. — Древнейший обряд нашего рода. Последний раз его проводили триста лет назад — для Деспины и её возлюбленного. Тогда он не сработал, потому что любовь была не взаимной. Для ритуала нужны две души, которые готовы отдать друг другу всё. Без остатка. — Мы готовы, — сказала Энид, сжимая руку Уэнсдей. — Разденьтесь, — велела Мортиша. — Ритуал требует абсолютной честности. Без одежды. Без масок. Без секретов. Энид и Уэнсдей переглянулись. И начали раздеваться. Энид старалась не смотреть на Уэнсдей слишком пристально — не из стыда, а потому что боялась, что её взгляд выдаст слишком много. Но когда они обе встали в центр круга, нагие, держась за руки, она всё же посмотрела. И увидела не только тело Уэнсдей — бледное, почти прозрачное в свете свечей, с едва заметными шрамами на рёбрах и запястьях. Она увидела её душу. Уязвимую. Перепуганную. И такую прекрасную, что у Энид перехватило дыхание. — Смотри на меня, — сказала Уэнсдей. — Только на меня. Что бы ни происходило вокруг. Не закрывай глаза. Не отворачивайся. — Обещаю, — прошептала Энид. Гомес начал читать на латыни — древней, гортанной, с непривычными уху окончаниями. Мортиша подхватила на языке, которого Энид никогда не слышала. Фестер бил в маленький барабан, и каждый удар отдавался в костях. Ларч пел — высоким, скрипучим фальцетом, и его голос сливался с пламенем свечей, заставляя их плясать. А затем круг засветился. Чёрные камни вспыхнули красным. Символы, начерченные кровью Фестера, задымились. Энид почувствовала, как что-то внутри неё начинает просыпаться — не волк, нет. То, что было глубже. Древнее. Злее. Тень. — Не борись, — сказала Уэнсдей, и её голос стал эхом, отражающимся от стен крипты. — Пусть она выйдет. Я встречу её своей. Из спины Уэнсдей вырвались крылья — не полупрозрачные, как в прошлый раз, а чёрные, плотные, как ночное небо без звёзд. Из её пальцев хлынула тьма, заполнив пространство внутри круга. А из глаз — зелёный свет, такой яркий, что Энид пришлось зажмуриться. Но она вспомнила обещание. И открыла глаза. Из неё самой тоже выходила тьма. Серая, с красными прожилками. Она клубилась вокруг её ног, поднималась вдоль позвоночника, собиралась в огромную фигуру за её спиной. Энид чувствовала, как тень тянет её сознание вниз, в темноту, где нет ни боли, ни мыслей, ни любви. Только голод. — Не смей, — прошептала Уэнсдей, обращаясь не к Энид, а к её тени. — Она моя. И ты теперь тоже моя. Чернильная тьма Уэнсдей столкнулась с серой тьмой Энид. Они зашипели, зарычали, вцепились друг в друга. Свечи погасли. Гомес замолчал. В крипте остался только свет — зелёный и золотой, переплетающийся в смертельном танце. Энид почувствовала, как её тень пытается разорвать связь с телом, вырваться на свободу. И в тот же миг Уэнсдей сделала шаг вперёд и обняла её. Крепко. Так, что рёбра затрещали. — Я держу тебя, — сказала она. — Я держу вас обеих. Не отпущу. Тьмы замерли. А затем начали кружиться — быстрее, быстрее, сливаясь в один вихрь. Чёрное смешивалось с серым, зелёное с золотым. И когда вихрь достиг пика, он просто… исчез. Втянулся обратно в их тела. В каждую — поровну. Энид упала на колени, тяжело дыша. Уэнсдей стояла рядом, но пошатывалась. Их руки всё ещё были сцеплены. — Получилось? — спросила Энид хрипло. Мортиша подошла ближе, заглянула в глаза сначала Уэнсдей, потом Энид. В её тёмных глазах мелькнуло что-то, похожее на улыбку. — Ваши тени теперь едины, — сказала она. — Одна не может уничтожить другую, не уничтожив себя. Проклятие снято. Песнь Пустоты не сможет пробудить то, что теперь принадлежит двоим. Энид перевела взгляд на Уэнсдей. Та смотрела на неё, и в её глазах теперь иногда мелькал золотистый отблеск — цвет глаз Энид. — У тебя в глазах моя тень, — прошептала Энид. — А у тебя в волосах — моя, — ответила Уэнсдей, касаясь серебристой пряди, которой раньше не было. Не обращая внимания на родителей, на дядю Фестера, на Ларча с его призрачными свечами, Уэнсдей притянула Энид к себе и поцеловала. Это был не нежный поцелуй. Это был поцелуй двух хищников, двух существ, которые нашли друг в друге равного. Он пах кровью, серой и древней магией. И Энид поняла: она больше никогда не будет бояться темноты. Потому что сама стала частью тьмы. А тьма эта пахла чёрными розами и виолончелью. Продолжение следует...