Пока не забудут твой номер / Til they retire your number

Странно и как-то горестно выходить на лёд без Ильи. Его отсутствие ощущается как огонёк, который постоянно мельтешит на краю зрения. Шейн то и дело косится туда, где Илья был последние шесть лет, и каждый раз у него падает живот, когда на том месте оказывается новичок. Однажды после тренировки Буд отводит его в сторону и говорит: – Кончай хмуриться на пацана, капитан, если не хочешь, чтобы он решил, будто ты его ненавидишь, и заработал комплекс. Шейн не ненавидит новичка. Новичок – славный парень из Бостона, и он каждый раз звучит так, будто извиняется за это, когда речь заходит о его родном городе. Он хорош, и Шейн видит под всей этой нервозностью и неопытностью очень хорошего игрока. У него две мамы. Он живёт с Троем и Харрисом, пока осваивается в новом городе и привыкает к внезапной невероятной свободе, которая приходит со взрослой жизнью. Он такой чертовски молодой. Выглядит на двенадцать лет. Шейн говорит это Вибе на встрече, и Вибе смеётся. – Знаешь, что говорят. Мы становимся старше, а новички не стареют. Шейн не знает, как объяснить этому парню, что он не против того, что тот здесь, – он обижается, самую малость, на то, что Ильи здесь нет. Где-то в глубине души Шейна сидит та часть, которая усвоила рано: чтобы получить хоть какой-то шанс, ты должен быть лучшим. И эта его часть говорит: уходить раньше, чем ты обязан, – это сдаваться. *** За неделю до первого матча сезона у Шейна в животе завязывается странный узел. Он не может понять, почему. Предсезонные игры прошли нормально. Даже хорошо, если честно. Когда состав меняется, всегда бывают боли роста, но это нормально. Спустя больше десятка лет Шейн к такому привык. Неровности, которые возникают, обсуждаются и устраняются, отрабатываются до тех пор, пока шероховатости не сгладятся и не превратятся в слаженность. Он доверяет своей команде, и команда доверяет ему. А узел всё равно сидит у него в животе, и чем больше Шейн пытается избавиться от него, тем более напряжённым себя чувствует. *** Илья сидит на краю кровати и наблюдает, как Шейн собирается на арену. Волосы у него ещё влажные после душа, на нём только старые серые треники. Что-то в его взгляде заставляет Шейна нервничать, что глупо. Прошли годы с тех пор, как Шейн по-настоящему нервничал перед игрой, даже перед первым домашним матчем нового сезона. Его дело как капитана – быть спокойным. И это же Илья, ради бога, его Илья, который любит Шейна, понимает Шейна и знает все его секреты, странности и страхи. Шейн меняет рубашку дважды. Пиджак сидит на плечах как-то не так, сколько бы он ни крутился. Вес у него тот же, что и в конце прошлого сезона, так что это, наверное, заморочки в голове, и это бесит. Он роняет часы, вынимая их из футляра, и рявкает: – Да ёб твою мать, сука! – Эй, любимый. Эй, – Илья поднимает часы, надевает их Шейну на запястье, застёгивает и подносит его руку к губам, чтобы поцеловать костяшки. – Почему ты переживаешь, а? Что у тебя в голове? Шейн тяжело выдыхает и утыкается лицом в изгиб плеча Ильи. От него хорошо пахнет: дорогим лесным шампунем, который ему нравится, потому что напоминает о коттедже. Илья обхватывает одной рукой его талию, а другой придерживает затылок. Часть напряжения уходит, но под ним оказывается что-то ещё. Какая-то странная тоска? Она похожа на то чувство, которое он испытывал каждый раз, когда уезжал от Ильи в Оттаве обратно в Монреаль. Тот час расстояния иногда казался на тысячу миль дальше, чем Бостон когда-либо был. – Просто без тебя странно, – бормочет Шейн. – Глупо, да? – Нет, я думаю, это нормально. Для всей Оттавы очень грустно, что меня там не будет. Шейн фыркает, и Илья целует его в висок. – И я буду там, окей? Буду сидеть с жёнами и девушками и рассказывать им сплетни про тебя. Делать для тебя маленькие корейские сердечки из пальцев для камер. И знаешь, что ещё? Из груди Шейна вырывается уже более живой смех. – Что? – Когда игра закончится, я отвезу тебя домой и буду трахать, пока ты не забудешь, как тебя зовут, – Илья покусывает мочку его уха. – Тебе нравится этот план? *** В раздевалке телефон Шейна вспыхивает уведомлениями. Селфи Ильи с несколькими другими партнёрами с подписью «WAG теперь WHAG, я так горжусь, что состою в рядах». Видео, где Илья смеётся над своим лицом на Jumbotron для поиска двойников – рядом с его же фотографией. Пост в официальных соцсетях «Кентавров» с фотографией Ильи, улыбающегося через плечо на фамилию Холландер на его джерси. Шейн то и дело порывается показать это Илье, пока не раздражается на себя и не выключает звук на телефоне. Сообщение Ильи: «Удачи, мой любимый, я люблю тебя <3» – он видит только после игры. *** Илья набрасывается на него, прежде чем входная дверь успевает закрыться. И, боже, как же приятно чувствовать руки Ильи, запутанные в его волосах, и язык Ильи у себя в глотке, пока они спотыкаются в сторону лестницы. Шейн сжимает член Ильи через джинсы и проглатывает стон. Это могло бы быть ночью после любой победы, чёрт, даже ночью после поражения, неважно. Эта часть всегда имеет смысл. Наверх, по лестнице – они теряют куртки и обувь. Наверху Илья хватает Шейна за задницу обеими руками и всасывается в пульсирующую жилку на его шее; Шейн засовывает бедро между ног Ильи и вцепляется в пуговицу его штанов. – Ты такой чертовски сексуальный, Холландер, – стонет Илья. – Ты был таким чертовски сексуальным сегодня вечером. – Докажи это, – говорит Шейн. – Покажи мне. Ты обещал. Илья проталкивает их в открытую дверь спальни и толкает Шейна на кровать. Срывает с себя джинсы и бельё, отшвыривает в сторону. Его член уже твёрдый, тяжёлый, и бёдра Шейна сами подаются навстречу – так глубоко, отчаянно он этого хочет. Илья расстёгивает штаны Шейна, стягивает их и тут же наваливается сверху. На нём всё ещё джерси Холландера, и да, они уже трахались так раньше, в майках с именами друг друга, но сейчас это ощущается иначе. Целая арена видела Илью с именем и номером Шейна. Илья снова его целует, грубо и неаккуратно, и опускает одну руку вниз, сжимая его член. Удовольствие простреливает Шейна вдоль позвоночника и вырывается звуком, почти похожим на стон боли. Он запускает руки под джерси Ильи, впивается ногтями в крепкие мышцы его спины. – Ты собираешься поцарапать меня, Холландер? – хрипло спрашивает Илья. – Скажи, что ты хочешь. Рот? Или мой член? Шейн хочет всего Илью всегда и везде. Он поднимает ноги, сцепляя их за его спиной. – Тебя, – выдыхает он. – Хочу тебя внутри, блядь, Илья, трахни меня. Илья рычит что-то по-русски – Шейн уже слишком возбуждён, чтобы разобрать – и отстраняется лишь на секунду, чтобы взять смазку с тумбочки. Шейн тихо стонет от этой короткой потери контакта. По животу уже растекается влага от его капающего члена. Илья снова устраивается между его разведённых бёдер, льёт смазку на два пальца и вводит их внутрь. – Чёрт, чёрт, – повторяет Шейн, выгибаясь от этого острого, прекрасного ощущения: растяжения, жжения, полноты от уверенных, умелых пальцев Ильи. – Такой идеальный для меня, – говорит Илья с удивлением, которое в нём никогда не исчезает. – Мой муж. Мой. Он сгибает пальцы, и Шейн почти кончает. – Трахни меня, о боже… Илья проводит головкой члена по его входу, а затем входит в него. Шейн ещё не совсем готов, но боже… ему нравится это жжение, и он сам подаётся навстречу, впиваясь ногтями в плечи Ильи. Когда тот оказывается до конца внутри, Шейн так дрожит, что Илья наклоняется вперёд, упираясь руками по обе стороны от его груди. Он целует его в челюсть, шею, ключицы, двигаясь медленно и нежно. Плюс долгих лет вместе в том, что Илья знает, когда Шейн готов, и ему не нужно спрашивать – он просто упирается рукой в изголовье и начинает двигаться быстрее. Ритм получается жёсткий, напористый; после игры ни один из них не бывает нежным, адреналин всё ещё кипит в крови. Шейн подаётся бёдрами вперёд, встречая Илью, потому что удары их тел отдаются в позвоночнике, делая ощущения острее. Ему нравится чувствовать, как ударяются об его зад яйца Ильи, и ему нравится, какие мокрые звуки они издают вместе. Илья задыхается, глядя на Шейна сверху с той смесью голода и изумления. Напряжение внизу живота закручивается всё сильнее, Шейн тянется рукой к своему члену, но Илья перехватывает: – Нет, дай мне, позволь мне, – и его большая ладонь обхватывает член Шейна. И на этом всё. Игра окончена. *** По-настоящему неудачное совпадение: первая выездная игра в сезоне в Бостоне. Шейн говорит Илье (и команде, и Хейдену, и Вибе, и родителям, и Роуз), что он не в ужасе от этого. К Бостону как к географическому месту у него нет особых претензий, кроме пробок. Да, конечно, их домашняя публика – особенно тяжёлый контингент. 17 000 бостонских болельщиков громче, чем 17 000 обычных, и у них значительно более изобретательные оскорбления. И да, они до сих пор ненавидят лично Шейна. Они перешли от ненависти к нему из-за «Монреаля» к ненависти за то, что он украл Илью в грёбаную Канаду, без какого-либо перерыва между этими двумя стадиями ненависти. Но, боже, он дико не готов к тому, насколько сильнее это отстой без Ильи. Самолёт приземляется в унылую, дерьмовую погоду – под тяжёлым серым небом, которое часами поливает дождём. В отеле путаница, и команду на сорок пять минут загоняют в свободный конференц-зал, пока всё решается. Все слегка устали, снова входя в ритм сезона: разные часовые пояса, общие номера, жизнь на чемоданах. Шейн знает, что это он должен собрать команду и настроить на игру. Есть речь, которую он произносил дюжину раз, о том, что остался всего один матч и что поехать домой на волне победы – лучший способ вернуться. Но он недостаточно хороший лжец, чтобы произнести её с убеждённостью в таком настроении. Он знает, что с этой хандрой надо разобраться раньше, чем позже – он уже видел, как Вибе смотрит на него с задумчивым выражением, – но в Бостоне этого не случится. Перед игрой его вызывают на разговор с прессой, что ему никогда не нравилось, но после того, сколько он практиковался, это несложно. Он натягивает улыбку. Говорит себе, что это не трудно. Первый вопрос: – Ну и как вам в Бостоне без Ильи Розанова? – Вся команда, конечно, по нему скучает, но у наших новых игроков отличные показатели, и мы уверены в своих силах, – отвечает Шейн. Второй вопрос: – Как для тебя, Шейн, проходит адаптация к возвращению на лёд без твоего мужа? – Я играл без него долгое время, и, по-моему, всё было вполне неплохо. Изменения в составе – это часть игры. Третий вопрос: – Получили ли вы какие-нибудь советы от Розанова о том, как справляться с бостонской публикой? – У кого-нибудь из вас есть хоть один грёбаный вопрос о ком-то, кто действительно играет за «Кентавров»? Он жалеет об этом сразу же, как только произносит, и он чувствует жалкое облегчение, когда сотрудник команды по связям с общественностью вмешивается и отгоняет его прочь. Шейн возвращается в тихую раздевалку, где все подчёркнуто уважительно соблюдают его личное пространство. Вибе отводит его в сторону и спрашивает напрямик: – Мне нужно за тебя волноваться, Холландер? – Знаю, прости. Я устал, – говорит Шейн. – Ладно. Я тебе верю, – Вибе изучает его мгновение, и Шейн чувствует себя ребёнком, которого поймали на лжи. – Но подумай, что ты на самом деле имеешь в виду, когда говоришь «устал». Шейн не знает, что с этим делать. *** Шейн: Всё хорошее, что я когда-либо говорил о Бостоне, – ложь. Илья: То есть ты соврал, когда сказал, что мой член – твой самый любимый на всём свете? Шейн: Первое – это вообще не похоже на то, что я мог сказать. Второе – это было о тебе, а не о Бостоне Шейн: Я скучаю по тебе. Илья: Я тоже скучаю по тебе. Твои родители по тебе не скучают, потому что я у них в гостях и я их любимый сын. Илья: Забей столько шайб, чтобы у всех бостонских фанатов случились аневризмы, и быстрее возвращайся ко мне. Шейн улыбается своему телефону и чувствует себя немного лучше. А потом они проигрывают эту грёбаную игру. *** Илья встречает Шейна в аэропорту, отвозит домой и ведёт в постель. Шейн должен был бы сказать, что ему нужно сначала смыть с себя самолёт (и игру, и весь сезон), и ему нужно разобрать вещи и запустить стирку, потому что он чувствует себя насквозь грязным, и кому вообще захочется такого трахать? Но Илья стягивает с себя футболку, укладывает Шейна на кровать, тянет вниз его джинсы и отбрасывает их в сторону. – Позволь мне позаботиться о тебе, – говорит он так, будто не просит разрешения, а просто ждёт, что Шейн согласится. Шейн уже четыре дня не вылезает из собственной головы. Мечется внутри себя, как запертое животное. Руки Ильи на его бёдрах тёплые, правильные. Шейн этого не заслужил, но всё равно хочет. Поэтому позволяет Илье поднять колени, прижать к груди – и тихо стонет, когда Илья касается его так, как нужно. Быть в собственном теле для него уже давно похоже на драку, но рядом с Ильёй всё снова встаёт на свои места. Илья вылизывает его так старательно, как будто нет другого места на Земле, где он хотел бы быть сейчас. Когда он стонет, вибрация посылает волны удовольствия в спину, а затем к его члену. Шейн цепляется пальцами за простыни, сбивает постель. Его член оставляет мокрые полосы на его животе, и это всё равно меркнет по сравнению с ртом Ильи. Шейн не знает, сколько времени Илья проводит меж его бёдер, но его язык заставляет нервы Шейна гореть. Дыхание сбивается, мысли стираются. Остаётся только ощущение – как будто весь мир сужается до одной точки, до этого момента, до него и Ильи. Шейн не осознавал, насколько он близок, пока не выстреливает резко, почти неожиданно, себе на живот и грудь. Его накрывает так сильно, что он перестаёт видеть на какое-то время. Илья поднимается на колени, между ногами Шейна, и смотрит на него сверху. Щёки у Ильи раскраснелись, глаза тёмные, глубокие. – Я люблю тебя, – говорит Шейн. – Я так сильно тебя люблю. Илья наклоняется и целует его, резко и жадно. В этом поцелуе вкус соли и мускуса – и это же отвратительно, правда, это так противно, но Шейн без колебаний отдал бы всю оставшуюся жизнь, чтобы этот вкус остался с ним навсегда. – Можно? – спрашивает Илья хрипло. Шейн только кивает, тянет его бёдра ближе. Илья ворчит что-то по-русски и через десять секунд его член уже напротив Шейна, и он вставляет его так легко, как будто иначе и быть не могло. Когда-то Илья сказал Шейну, что многим не нравится заниматься сексом после того, как они кончили, потому что это слишком чувствительно, слишком много. Шейн не понимает этого. Яркая цветная вспышка удовольствия, которая выжигает все остальные сенсорные сигналы, – это и есть цель для Шейна. Мысли выметаются из его вечно спешащего мозга, и он забывает, кем должен быть, потому что главное, кем он обязан быть, – это домом для Ильи. Илья трахает его жёстко, уверенно, с рукой, скользящей по члену Шейна. И когда Шейн кончает во второй раз, Илья входит в него настолько глубоко, насколько это вообще возможно, и кончает следом. Потом Илья отправляет его в душ, меняет постель. Когда Шейн возвращается и устраивается под чистыми простынями, прижимаясь к нему, он не знает, как сказать «спасибо». Это чувство слишком большое – то, как Илья его знает, видит, любит, заботится. Шейн знает, что с ним непросто. И Илья всё равно выбирает его. Шейн целует его в висок и говорит: – Мне это было нужно. Илья тихо смеётся. – Да, я знаю. Теперь спи. Я тебя люблю. И Шейн засыпает. *** Требуется время, но Шейн находит равновесие, которое позволяет ему быть адекватным. Это меньше того, чего заслуживает команда, и лично для Шейна недостаточно хорошо, но это приносит победы и затыкает самые назойливые вопросы. Шейн говорит себе, что неважно, задаётся ли «Man in the Crease» вопросом, будет ли «Кентаврам» в долгосрочной перспективе лучше, заполучив в команду ещё одного центрального нападающего как можно скорее. Победы есть победы. И если выезды лучше не становятся, то домашние матчи – да, и это уже что-то, правда? Шейн входит в колею нового ритуала: Илья отвозит его на арену и смотрит игру с того самого места на трибунах, на которое Шейн может время от времени поглядывать, когда ему нужен якорь. Дорога домой почти такая же, как раньше: Илья за рулём, рука на бедре Шейна. Это приятно. Однажды вечером в середине ноября за ужином с родителями Юна говорит: – Кстати, Илья, люди из молодёжных программ гала-вечера хотят знать, ты будешь с плюс один? Шейн, разумеется, знает, что Илья проводит часть свободного времени, всё глубже погружаясь в повседневные дела Фонда. Часть Шейна получала огромное удовольствие, наблюдая, как Илья справляется с полной мощью Юны Холландер, которая решила, что Илье пора всерьёз приложить руки к общему делу. Илья пару раз вскользь упоминал гала-вечер как одну из тех историй про «богатые люди собираются в комнате, чтобы поздравить друг друга перед тем, как выписать чек». Илья закатывает глаза. – Я думаю, они просто хотят взять с нас больше денег за ещё один билет. Позор. Юна смеётся. – Я скажу им нет. У Шейна в животе что-то ёкает. – Я не приглашён? – Ну что ты, я бы взял только тебя, – говорит Илья. – Но у тебя игра, так что нельзя. Не существует мира, в котором Шейн Холландер пропустил бы игру ради такой ерунды, как поход на мероприятие, в котором он напрямую не участвует. Это не в его натуре. Так что логично, что Илья не стал спрашивать его первым – ответ и так очевиден. Шейн каждый раз выбирает хоккей. И всё равно кислота пузырится у него под ложечкой, пока разговор Ильи и Юны движется дальше. Шейну внезапно хочется оказаться где угодно, только не за обеденным столом его родителей, поэтому он встаёт, забирает свою тарелку и тарелку Ильи и идёт на кухню. Соскребает остатки еды в мусорку. Ставит тарелки в раковину и включает воду на максимум. Стоит там, вцепившись пальцами в край столешницы. – Это всего одна игра, – произносит он вслух, и его голос звучит как скрежет. – Шейн? Он вздрагивает от голоса отца, от его мягкости и беспокойства, и хватает губку из маленькой проволочной корзинки, прилепленной к боку раковины. – Я в порядке, я просто подумал, что начну мыть посуду, чтобы вам с мамой не пришлось. – Это очень предусмотрительно, – говорит Дэвид. – Вы готовили. Это меньшее, что я могу сделать, – говорит Шейн. – Я справлюсь, иди пообщайся с мамой и Ильёй. Дэвид Холландер, конечно, не уходит. Потому что Шейн – мамин сын почти во всём, но это как раз и означает, что его отец всегда видел всю правду о Шейне, даже когда сам Шейн не мог. Он подходит и встаёт рядом с Шейном, выключает кипяток в раковине. Забирает губку и убирает её на место. Кладёт руки на плечи Шейна и мягко разворачивает его лицом к себе. – Я буду на игре, – говорит он. – Я знаю, это не то же самое, но это хоть что-то. Шейн не разражается слезами и ничем столь же драматичным. Но он всё же немного обмякает в отцовских объятиях и позволяет себя укачивать всего пару минут, словно ему снова шесть лет и его самая большая проблема в том, что он не знает, как подружиться с другими мальчишками в своей команде. И две недели спустя папа там – сидит на том месте, где обычно сидит Илья, в своём собственном свитере с фамилией Холландер. Пиарщик «Кентавров» специально снимает короткое видео, представляя человека, легенду, отца Шейна Холландера, который говорит, что наслаждался каждой минутой, проведённой за наблюдением за тем, как его сын становится одним из лучших за всю историю. Той ночью, после игры и гала-вечера, все четверо оказываются у Ильи и Шейна дома с открытой бутылкой вина и кое-как собранной тарелкой с мясной нарезкой и сыром. Илья в брюках от костюма и расстёгнутой рубашке прижимается к боку Шейна и бормочет: – Так чертовски скучно, когда я не могу утащить тебя в туалет, мой помидор. Смотреть хайлайты на телефоне – недостаточно. Шейн смеётся, целует его и чувствует… что-то. Лучше.