Пока не забудут твой номер / Til they retire your number

Во время их последней игры перед Рождеством Шейн оказывается в центре бойни за шайбу за воротами «Тампы» и чувствует отчётливый щелчок в паху. Он, прихрамывая, доигрывает второй период, но в третьем Вибе сажает его на скамейку. Командный врач осматривает его и ставит диагноз: растяжение. Никакого хоккея как минимум до конца года. Шейн настолько взбешён, что начинает спорить, чего он никогда не делает, и это явно удивляет врача. – Что хуже: неделя или две отдыха сейчас или полностью порванная мышца и остаток сезона? Шейн не в настроении для хороших советов, но он прикусывает язык и сдержанно соглашается. Лёд, обезболивающие, покой. Единственное маленькое спасение в том, что это домашняя игра, так что ему хотя бы не придётся пробираться сквозь предрождественскую дорожную неразбериху обратно в Оттаву. Никто не просит его давать послематчевую пресс-конференцию, что тоже бесит по какой-то причине, которую он не может толком сформулировать. Он капитан. Он может выдать пару дежурных фраз, даже если немного прихрамывает. Голос в самой глубине его сознания говорит, что он на самом деле не любит общаться с прессой, так какого чёрта он расстроен из-за того, что его освободили от этого на одну игру? Вибе вполне способен сказать, что у него небольшая травма и он пропустит всего пару игр, просто для подстраховки. Какая разница? Завтра появится новая волна заголовков, строящих догадки о том, что, чёрт возьми, происходит с Шейном Холландером в этом сезоне, и в каждом из них будет подразумеваться один и тот же ответ. Он просто не справляется в одиночку. Он потерял свою форму, играя с Ильёй, и, кажется, не может её вернуть. Возможно, пришло время начать задавать себе неудобные вопросы о том, на какой ноте он хочет завершить карьеру. Его наследие обеспечено, но его можно и запятнать. Шейн начинает задаваться этим вопросом, и он ненавидит это. Илья находит его в раздевалке, когда большая часть команды уже ушла: все спешат поскорее начать небольшой рождественский перерыв. – Как ты себя чувствуешь? – тихо спрашивает Илья. Шейн кидает последние вещи в сумку и застёгивает молнию. – А ты как думаешь? Его собственный голос звучит грубо, и в животе всё переворачивается. Никогда в жизни ему не было так трудно быть вежливым, как в первые два месяца этого сезона, и это ему не нравится. Он и сам не знает, что с этим делать. Он заставляет себя вздохнуть. – Прости. Всё болит. Неприятно. – Ничего страшного, – говорит Илья, но его лицо застыло в нарочито спокойном выражении. – Поехали домой. Он перекидывает сумку Шейна через плечо, прежде чем Шейн сам успевает её схватить, и в груди Шейна снова вспыхивает гнев. Он может сам нести свою чёртову сумку, ему не нужен Илья, чтобы делать это за него. Но Илья уже направляется к двери, и последнее, чего хочет Шейн, – это сорваться на мелочи, чтобы это стало историей, которую разнесут по всему комплексу, когда там, вероятно, уже обсуждают, насколько посредственным получается его пребывание на посту капитана. Поэтому он проглатывает раздражение и следует за Ильёй из арены к их машине. Забирается на пассажирское сиденье, не поморщившись. По дороге домой они молчат. По радио передают хайлайты игр по всей лиге, но, когда доходят до «Кентавров», Илья переключает на какую-то местную легкую рок-станцию – там играют музыку, которая не нравится ни одному из них, но и не бесит. Шейн прижимается лбом к холодному окну и смотрит, как Оттава размывается в полосах рождественских огней и грязного снега. Когда они приезжают домой, Илья достаёт сумку Шейна из багажника и заносит её внутрь, пока Шейн выбирается с пассажирского сиденья и встаёт на ноги. Обезболивающие, которые он получил от командного врача, уже начинают сдавать, и нога начинает коченеть. Пока не так ужасно, но по опыту он знает: утром будет хромать. Дом приносит немного облегчения. Шейн снимает обувь и кое-как сбрасывает её на специальную полку, куда зимой ставят ботинки, чтобы стряхивать налипший снег. Ещё он умудряется наступить носком на комок льда – ощущение настолько мерзкое, что он бормочет себе под нос: – Блядь. Илья оборачивается к нему. Шейн отмахивается. – Я в порядке. Он наклоняется, стягивает носок и прихрамывает к лестнице. – Я в душ, – бросает он. Илья развалился на диване с пультом в руке. – Тебе помочь? – он уже начинает приподниматься с дивана. – Мне не нужна твоя помощь, – рявкает Шейн, и жёсткость этих слов неприятно отдаётся эхом. Илья замирает, и только тогда Шейн запоздало улавливает в его словах игривый намёк – предложение о помощи было скорее шаловливым, чем практичным. Илья снова берёт пульт и включает телевизор. – Ладно, давай, проваливай. Крикнешь, если грохнешься на задницу, – слова Ильи отрывистые, он зол. Его злость злит Шейна ещё сильнее. Глупо. Шейн бросается в душ в своей ванной и пытается как можно быстрее смыть с себя игру. Он забирается в постель и притворяется спящим, когда Илья наконец поднимается наверх. Он натягивает одеяло повыше на Шейна, наклоняется поцеловать его в висок, и чувство вины так плотно забивает грудь Шейна, что он чуть ли не плачет. Он не знает, что, чёрт возьми, с ним не так. *** На следующее утро Шейн просыпается поздно и обнаруживает на прикроватном столике стакан воды и обезболивающее. Он глотает таблетки, допивает воду и медленно выползает из кровати, направляясь вниз. Илья снова развалился на диване в трениках и одной из старых толстовок Шейна за сборную Канады. Волосы всё ещё взлохмачены после сна. Он выглядит так хорошо, что у Шейна на секунду перехватывает дыхание, и он сворачивает на кухню, чтобы поставить стакан в раковину и сделать пару глубоких вдохов. На столе тарелка с яичницей и беконом, потому что Илья намного лучше человек, чем Шейн. Он съедает всё и чувствует себя лучше. Шейн выходит из кухни в гостиную и немного мнётся. Илья похлопывает по дивану рядом с собой и молчит, так что Шейну не нужно ничего говорить, и он опускается на диван, сворачиваясь калачиком у бока Ильи. Илья обнимает его за плечи, и Шейн закрывает глаза. В какой-то момент Шейн бормочет: – Прости за прошлую ночь. И Илья мычит что-то в знак согласия и целует его в макушку. Они ничего не делают до конца дня, затем проводят Рождество с родителями Шейна, и всё хорошо. Всё отлично. Шейн в порядке. *** Шейн выбывает из последней игры года из-за своего грёбаного паха, и он знает, что ведёт себя как мудак по отношению к… ко всем, если честно. По отношению к команде, к Вибе и Харрису, к Хейдену и Роуз, которые всего лишь пишут узнать, как он, по отношению к Илье. Он не пытается быть мудаком и не хочет так обращаться с людьми. Проблема в том, что он чувствует себя абсолютно беспомощным – не может остановиться. У него есть оправдания: больно, устал, сезон выдался тяжёлым. Но Шейн почти уверен, что всё это – следствие его мудацкого поведения, а не причина. В какой момент «Шейн переживает непростой период» превращается в «Шейн – более дерьмовый человек, чем ему казалось». Его мозг цепляется за эту мысль в последние дни года, и она повторяется снова, и снова, и снова. Потому что Шейн знает, окей? Он провёл всю свою жизнь, страдая от разрыва между тем, как его разум хочет, чтобы всё было, и тем, как мир работает на самом деле. Он знает, что существует небольшое, но фундаментальное несоответствие между ним и вселенной, и он очень, очень, чертовски усердно работал, чтобы заглушить эту часть своего глупого мозга. Илья – тот, с кем Шейн говорит об этом. Илья – тот, кто кладёт руку ему на затылок, чтобы пробиться сквозь шум; кто отводит Шейна от края; кто берёт то, что Шейн не может осмыслить, и перестраивает так, чтобы тот понял. Но они мало разговаривают в эти короткие дни. И с чего бы Илье хотелось с ним разговаривать? Возможно, всё совсем не в порядке. *** Илья не столько планирует новогоднюю вечеринку, сколько в расслабленной форме предлагает нескольким людям зайти и отметить праздник, и все соглашаются. Поэтому Шейн проводит последний день года, закупая еду и напитки на дюжину человек. Он бы сам не выбрал такое занятие, если бы его спросили, но Илья дома готовит, а Шейн любит каждого, кто придёт, и к тому же взрослая жизнь иногда означает пробираться сквозь толпу с упаковкой пива в одной руке и сидром в другой. В конце концов, Илья не так много просит. Всё нормально. Тем не менее, он забывает взять себе имбирного эля и понимает, что его нет дома, только когда возвращается. Можно было бы сходить ещё раз, но Илья всё ещё на кухне, а в остальном доме нужно хотя бы прибраться, и Шейн как-нибудь переживёт без своего любимого напитка. Он вытирает пыль, пылесосит, находит пластиковые стаканчики и бумажные тарелки. Он пробует кусочки ещё горячей еды, которые Илья ему подсовывает, почти не чувствуя вкуса, и говорит, что ему всё нравится. Воодушевление Ильи очевидно, и Шейн ценит это, конечно, ценит. Илья раз или два упоминал, что иногда ему бывает одиноко, когда Шейна нет рядом, а ему нужно чем-то заполнить часы. Может, Шейн не относился к этому так серьёзно, как следовало бы? В этой мысли есть слой вины, который оседает в груди Шейна как раздражение. У Ильи был очень простой способ избежать скуки, но он сам решил, что не хочет этого. Шейн ныряет в ванную и плещет в лицо водой. Он устал от того, как эта мысль снова и снова пробирается ему в голову. Она злая, несправедливая, и Илья её совершенно не заслужил. Шейн смотрит на своё лицо в зеркало: тёмные круги под глазами, напряжённая челюсть, и его передёргивает. Это действительно он? Неужели он настолько жаден? – Блядь. Шейн проводит рукой по волосам. Он просто устал. Он слышит в голове Вибе, который говорит Шейну подумать о том, что он на самом деле имеет в виду, когда говорит, что устал. У Шейна тогда не было ответа, нет его и сейчас, поэтому он выключает кран, вытирает лицо и выскальзывает из ванной как раз в тот момент, когда начинают приходить первые гости. *** Шейн держится молодцом. Он встречает гостей у двери, приглашает войти, забирает пальто, чтобы разложить их в одной из спален, он показывает, где еда, находит штопор для вина. Он игнорирует головную боль, говорит людям, что рад их видеть, что рад, что они смогли прийти. Кто-то включает телевизор и не выключает музыку, и, хотя какофония пульсирует у него в голове, Шейн не обращает на это внимания, потому что это не так уж важно. Эти люди – его товарищи по команде и друзья, напоминает себе Шейн. Они терпят его выходки уже несколько месяцев. Илья всё время пытается поймать его взгляд, но Шейн избегает его, потому что Илья точно не обманется, а Шейн не хочет портить ему праздник. Всего одна ночь, правда? Шейн может потерпеть одну ночь. Поэтому Шейн не останавливается: он знает, что проще всего держать себя в руках, когда ты в движении. Он принимает тарелку с едой, которую Харрис суёт ему в руки, и рассеянно ковыряет её. Люди то и дело отодвигаются, освобождая ему место на диване, но он отказывается. Ему просто нужно проверять то, проверять сё, и игнорировать взгляд Ильи, который следит за ним из другого конца комнаты. А потом тридцать секунд до полуночи, потом десять, а потом ноль. Люди радуются и целуются, а Шейн тяжело выдыхает. Ему не грустно провожать этот год. Что не обязательно означает, что он в восторге от следующего. По крайней мере, он другой. А потом кто-то шутит, что надо бы всем пойти в клуб, как в старые времена, до того, как Илья стал домашним. Они смеются, Илья смеётся, а у Шейна перехватывает горло от собственных воспоминаний о том времени – о том, как он был так близко к Илье и всё равно так чертовски далеко, вырывая каждую минуту, которую они могли провести вместе, – и этого никогда не было достаточно, даже близко. Но, может быть, это было так только для Шейна. Может быть, Илья на самом деле просто веселился. И вдруг Шейн не может… он просто не может. Поэтому он пересекает гостиную, поднимается по лестнице в их спальню и с такой силой захлопывает эту грёбаную дверь, что вся конструкция вибрирует. *** Шейн сидит на краю кровати, уставившись в одну точку, когда Илья открывает дверь спальни. Он не уверен, сколько времени прошло, но за спиной Ильи тихо – значит, гости разошлись. Илья пересекает комнату, встаёт перед Шейном и опускается на колени. Он говорит: – Пожалуйста, скажи мне, что не так. Я так за тебя волнуюсь, Шейн. – Всё нормально. Я в порядке. Почему ты думаешь, что что-то не так? – Шейн не звучит нормально даже в собственных ушах, и его передёргивает. Ощущение, словно ему снова двадцать два: защитная реакция, страх перед собственными мыслями, желание Ильи такое чертовски сильное, что казалось, будто его собственная психика пожирает его заживо. Ему так отчаянно хотелось не париться и быть налегке, как Илья, но он не такой. Теперь он знает, что для Ильи это всё тоже было непросто, но, боже, иногда Шейн его ненавидел. Пытался ненавидеть. Это тоже было непросто. Илья смотрит на него снизу вверх, взгляд спокойный. Даже под дулом пистолета Шейн не смог бы объяснить это кому-то другому, но это лицо, которое говорит: «Я знаю тебя, и тебе от меня не спрятаться». – Что-то уже некоторое время сидит у тебя в голове. Я думал, если дам тебе пространство, ты сам придёшь поговорить. Но прошло уже, наверное, два месяца, а ты молчишь, поэтому я спрашиваю. Шейн смотрит вниз, когда говорит: – Это глупо, несправедливо, и это мои тараканы, окей? Илья наклоняет голову. – Твои тараканы – мои тараканы, Шейн. Это самая трудная часть брака для Шейна. Желание рассказать Илье всё и желание оградить его от всего одновременно. Они женаты уже шесть грёбаных лет, а Шейн всё ещё иногда задыхается от страха, что Илья однажды проснётся и поймёт, что Шейн не стоит всех этих трудностей. – Я не злюсь на тебя, – тихо говорит Шейн. – Тогда скажи, что ты чувствуешь. Не убегай от меня. Пожалуйста. Илья протягивает руку. Шейн берёт её. *** В моей голове сидит голос, который говорит, что это я что-то натворил. Это я сделал так, что ты больше не захотел играть. Это я сделал так, что ты больше не захотел играть со мной. А всё, что я умею – это хоккей. Мне больше нечего предложить. Сколько пройдёт времени, прежде чем ты поймёшь, что есть куча других людей, с которыми проще, чем со мной? И ты обещал, что будешь рядом, и ты рядом, я знаю. Но ты также и не рядом – и это делает каждую тренировку, каждую игру немного хуже, чем раньше. Тебя даже нет в другой команде, тебя просто нет. Я скучаю по тебе, но это не просто скучаю. Отсутствие тебя ощущается неправильно. И если тебя нет – должен ли быть я? Я не готов завершать карьеру, но, может быть, это значит, что я обманываю себя, и ты застрял с тем, кто слишком глуп, чтобы признать, что игра окончена. *** В России, когда я был молодым, я не думал о жизни после хоккея. Наверное, я не верил, что доживу до неё. Когда я не смогу продолжать играть, я просто перестану существовать. Когда ты появился в моей жизни, я ещё меньше хотел об этом думать, потому что хоккей был единственным способом тебя видеть и единственной причиной, по которой ты на меня смотрел. Этого я не мог вынести – потерять тебя. После того сотрясения я не сказал тебе, потому что не хотел, чтобы ты волновался. Но я говорил с врачом: каждый раз, когда я ударяюсь головой, шанс, что я не поправлюсь, становится выше. У меня уже бывают периоды грусти, и это повышает риск того, что в итоге я буду грустным и злым каждый день. Возможно, ещё и с деменцией. Я спросил себя, чего я хочу для себя, для тебя, для нас. Я понял, что не хочу одних только тёмных дней навсегда. Тогда я подумал, что мне будет немного грустно потерять хоккей, но мне будет намного грустнее потерять моё будущее с тобой. Выбор был очень лёгким. Я не сказал тебе, потому что не хотел, чтобы ты чувствовал вину. Но это было ошибкой. *** Час спустя они оба растянулись на кровати: Илья на спине, голова Шейна у него на груди. Он слышит, как стучит сердце Ильи под ухом, и в этом ровном ритме есть какое-то спокойствие. Илья водит носом по макушке Шейна и перебирает его волосы. Шейн, спотыкаясь и запинаясь, выговорил всё это – всё, что потихоньку накапливалось с той ночи в коттедже, когда Илья сказал ему, что он завершает карьеру. Шейна каждый раз удивляет, сколько веса теряют вещи, когда он достаёт их из головы и произносит вслух. Шейн чувствует себя легче, лучше. – Ни во что из этого я на самом деле не верю, – говорит он. – Я бы предпочёл, чтобы ты ушёл на своих условиях, чем выбил бы себе колено и был вынужден закончить. – Спасибо, я ценю это. Очень утешительно, что ты втайне не мечтаешь, чтобы я развалился на куски, – Илья чмокает Шейна в лоб. – У меня для твоих коленей есть применение получше. Илья смеётся, и звук вибрирует у Шейна в ухе. Трудно верить своим самым страшным страхам, когда его подпирает сама реальность – тело Ильи. Утешение – одна из привилегий супружества, и Шейн не всегда ощущает себя достойным её, даже когда Илья изо всех сил старается ему это утешение дать. – Я думаю, в этом есть смысл, – говорит Илья в конце концов. – Чувствовать себя брошенным. Ты не очень хорошо справляешься с переменами, мой любимый. Я это о тебе знаю. Я это в тебе люблю. Если честно, мне это тоже не всегда так легко дается. – Да? Илья пожимает плечами. – Долгое время весь мой мир – это хоккей и ты, и то и другое я должен был так усердно удерживать. Всегда было что-то, что я хотел сделать. Я хотел выиграть Кубок в Бостоне. Я хотел трахнуть тебя. Я хотел быть рядом с тобой. Я хотел сделать «Кентавров» великой командой. Я хотел перестать прятаться. Я хотел выиграть сто Кубков с тобой, чтобы послать Бостон и Монреаль на хер. Теперь у меня остался только ты. Но я не знаю, что делать с тем местом, где раньше был хоккей. Да, иногда приятно ничего не делать. Но иногда в этих пустых часах я думаю: возможно, лучшее время моей жизни уже позади. Мне повезло, что мои хорошие времена были такими хорошими. Но я никогда, до конца своих дней, не буду таким счастливым снова… Шейн видит скрытую логику, но на мгновение колеблется. Тёмные дни Ильи – это не большинство его дней, но они повторяющаяся закономерность в ритме его жизни. Со временем Шейн стал меньше бояться этих спадов, даже смирился с тем, что их нельзя исправить. В чём Илья нуждается и о чём ему трудно просить – это просто присутствие Шейна. – Ты боишься… как твоя мама? – спрашивает Шейн. Илья вздыхает. – Моя жизнь очень сильно отличается от её жизни. Но, знаешь… – Это возможно. – Да. Мягкость одного-единственного слога могла бы разбить сердце Шейна. Он переворачивается на живот, чтобы видеть лицо Ильи, и тянется вверх, сжимая его подбородок в ладони. – Если что-то случится, ты не будешь один. Ты ведь знаешь это, да? Губы Ильи изгибаются в крошечной улыбке. – Головой я это знаю. Но не всегда сердцем. Шейн целует его. – Ничего страшного. Я не перестану повторять тебе, что это правда. – Я люблю тебя, – говорит Илья. – И ты ведь знаешь, что я ушёл не для того, чтобы сбежать от тебя, да? Шейн вздрагивает. – Я… Да. Я знаю это. Головой. – И ты знаешь, что даже если меня нет на льду, я всё равно с тобой, да? У Шейна начинают щипать глаза. – Я знаю. Я просто… Я скучаю по этому. Я скучаю по тебе. – Конечно, ты скучаешь. Мы были лучшими вместе. Мы были… как это? Магия в бутылке? – Молния в бутылке. – Да, оно самое, – Илья убирает волосы с лица Шейна и похлопывает его по щеке. – Я думаю, твой мозг шепчет тебе, что, если ты играешь один, значит, ты возвращаешься в прошлое и будешь видеть меня только раз в несколько месяцев. Все, чего мы добились, отменяется. Ты возвращаешься туда, откуда начал. Шейн думает: вот почему это должен был быть ты и никто другой. – Я получил всё, что когда-либо хотел, Илья, – говорит Шейн. – Должен быть подвох. Так это работает. – На хер это, Шейн. На хер. Ты сражался за каждый сантиметр своей жизни. Единственный подвох в том, что всё не может оставаться одинаковым вечно. Но, может быть, это и не подвох. Может быть, появятся ещё лучшие вещи. Ты не украл свою жизнь, мой любимый. Не за что себя наказывать. Шейн открывает рот, чтобы что-то сказать, но наружу вырывается только маленький всхлип. Он утыкается лицом в шею Ильи, и Илья делает то же самое. В конце концов, они всегда находят друг друга.