Somnium

Звонок матери застал Тэхена врасплох в субботнее утро. Он сидел на кухне Чонгука с чашкой кофе, смотрел в окно и пытался не думать о том, что его феромоны снова скачут, — когда телефон завибрировал. «Мама». Чонгук был в душе. Тэхен взял телефон, вышел на балкон, нажал «ответить». — Сынок, как ты? — голос матери был тёплым, обеспокоенным. — Ты пропал. Я звонила в университет, мне сказали, ты уволился. Что случилось? — Всё в порядке, мама, — Тэхен говорил тихо, чтобы не привлекать внимания. — Просто устал. Решил взять паузу, поработать из дома. — А в личной жизни что? — мать не унималась. — Ты встречаешься с кем-нибудь? Тебе уже тридцать два, Тэхен. Пора подумать о семье. Тэхен закрыл глаза. Перед внутренним взором возникло лицо Чонгука — его улыбка, его руки, его запах. Энигма. Студент. Мужчина, которого он не мог назвать. — Нет, мама, — сказал он. — Никого. Я один. Слова упали в тишину балкона, тяжёлые, как камни. Он солгал. Снова. Легко, как дышал. Потому что правда была слишком страшной, чтобы произнести её вслух. — Жаль, — вздохнула мать. — Ты такой красивый, умный. Омеги должны стоять в очереди. Омеги стояли в очереди, но он выбрал энигму. — Мне никто не нужен, мам, — выдавил Тэхен. — Я сосредоточен на работе. Они поговорили ещё несколько минут о здоровье, о погоде, о тёте, которая вышла замуж в пятый раз. Тэхен отвечал на автомате, а сам смотрел на стеклянную дверь балкона, за которой Чонгук — только что вышедший из душа, с мокрыми волосами и полотенцем на плече — стоял и смотрел на него. Он слышал. Конечно, слышал. Тэхен закончил разговор, убрал телефон в карман и вошёл в квартиру. Чонгук стоял у кухонного стола, сжимая кружку так, что костяшки побелели. — Никого? — переспросил он тихо. — Ты сказал, что у тебя никого нет? — Чонгук, я не могла сказать ей правду, — Тэхен провёл рукой по лицу. — Она не поймёт. — А я? — Чонгук поднял голову. В его глазах была не злость — боль. — Я понимаю? Я понимаю, что для твоей матери я — никто? Что для тебя я — тот, о ком нельзя говорить? — Ты не никто, — Тэхен шагнул к нему. — Ты... — Кто? — перебил Чонгук. — Назови. Кто я для тебя? Тэхен открыл рот — и закрыл. Потому что не знал, что сказать. Парень? Любовник? Студент, с которым он спит? Энигма, из-за которого его феромоны сошли с ума? Спаситель? Ошибка? Любовь? — Я не знаю, — сказал он наконец. — Я не знаю, как тебя назвать. Чонгук поставил кружку на стол — слишком резко, кофе плеснулся на столешницу. — Ты не знаешь, — повторил он, и в голосе его зазвенел металл. — Мы спим вместе почти месяц. Я держал тебя, когда у тебя были приступы. Я смотрел, как ты принимаешь таблетки, которые тебе не помогают. Я люблю тебя, Тэхен. А ты не знаешь, как меня назвать. — Я не это имел в виду, — Тэхен попытался взять его за руку, но Чонгук отшатнулся. — А что ты имел в виду? — он отошёл к окну, встал спиной. — Ты боишься. Я понимаю. Ты сомневаешься. Тоже понимаю. Но ты даже не пытаешься. Ты врёшь матери, врёшь друзьям, врёшь себе. А я — я сижу в этой квартире и жду, когда ты решишь, нужен я тебе или нет. — Ты нужен мне, — сказал Тэхен. — Тогда докажи, — Чонгук обернулся. — Не словами. Слова ничего не стоят. Ты сказал, что расскажешь Чимину — рассказал. Но это был маленький шаг. А я хочу большой. Я хочу, чтобы ты перестал меня прятать. Хочу, чтобы для тебя я был не тайной, а частью жизни. — Я не могу, — вырвалось у Тэхена. — Не можешь или не хочешь? — И то, и другое, — Тэхен опустился на стул, закрыл лицо руками. — Я не могу рассказать матери, что сплю с мужчиной. С бывшим студентом. С существом, которого, по мнению науки, не существует. Она подумает, что я сошёл с ума. Или что надо мной подшутили. Или что я попал в секту. — А по-твоему, ты не сошёл с ума? — Чонгук подошёл ближе. — Потому что я смотрю на тебя и вижу, как ты медленно сходишь. Ты не спишь. Ты не ешь. Ты принимаешь таблетки, от которых тебе не лучше. Ты сомневаешься в каждом своём чувстве. Ты задаёшь себе вопрос: любовь это или благодарность? Тэхен поднял голову. В глазах Чонгука стояли слёзы — не пролитые, но готовые. — Откуда ты знаешь? — прошептал Тэхен. — Я чувствую, — ответил Чонгук. — Твои феромоны пахнут сомнением. Они пахнут страхом. Они пахнут вопросом, который ты не решаешься задать вслух. «Люблю ли я его или просто благодарен за то, что он спас меня?» Тэхен молчал. Потому что это была правда. Каждую ночь, лёжа рядом с Чонгуком, он задавал себе этот вопрос. Каждое утро, просыпаясь в его объятиях, он не знал ответа. — Я не знаю, — признался он. — Я не знаю, что я чувствую. Я никогда не был с энигмой. Я никогда не был с мужчиной, который сильнее меня. Я никогда... я никогда не был так напуган. — А я? — голос Чонгука дрогнул. — Ты думаешь, мне не страшно? Я раскрыл себя ради тебя. Я рискнул всем — своей свободой, своей безопасностью, своей жизнью. Потому что поверил, что ты — тот, кто примет меня. А ты... ты даже не знаешь, любишь меня или просто благодарен. — Это нечестно, — сказал Тэхен. — Что именно? — Ты требуешь от меня определённости, которой у меня нет. Я не могу сказать «я люблю тебя» каждый день, если сам не уверен. Я не могу представить тебя матери, если боюсь её реакции. Я не могу... — Ты не можешь ничего, — перебил Чонгук. — Потому что ты парализован страхом. Ты боишься всего: меня, себя, мира, своего тела, своих чувств. Ты живёшь в страхе, Тэхен. И этот страх убивает тебя. И нас. — Что ты предлагаешь? — Тэхен встал, шагнул к нему. — Чтобы я перестал бояться? Чтобы я щёлкнул пальцами — и всё изменилось? — Я предлагаю тебе сделать выбор, — Чонгук посмотрел ему в глаза. — Прямо сейчас. Не завтра. Не через месяц. Сейчас. Ты со мной или без меня? — Ты опять ставишь ультиматум, — Тэхен покачал головой. — Потому что я больше не могу жить в подвешенном состоянии, — Чонгук повысил голос — впервые за всё время. — Я устал, Тэхен! Я устал просыпаться и не знать, проснусь ли я завтра рядом с тобой или ты уйдёшь, потому что не выдержал. Я устал чувствовать твои сомнения каждой клеткой своего тела. Я энигма, чёрт возьми! Я должен быть сильным, уверенным, непоколебимым. А я — я разваливаюсь на куски, потому что ты не можешь решить, нужен я тебе или нет. Тэхен смотрел на него — на энигму, который кричал от боли, и понимал, что это его вина. Он сделал Чонгука таким. Своими сомнениями, своей нерешительностью, своей трусостью. — Прости, — сказал он тихо. — Я не хотел делать тебе больно. — Не хотел, но сделал, — Чонгук выдохнул, пытаясь успокоиться. — Знаешь, в чём самая большая ирония? Ты боишься, что твои чувства ко мне — это просто благодарность за спасение. Но если бы ты меня не любил, ты бы не мучился так сильно. Ты бы не задавал себе этот вопрос каждую ночь. Ты бы просто ушёл. — Я не могу уйти, — сказал Тэхен. — Потому что я тебе нужен? — Потому что без тебя мне плохо, — признался Тэхен. — Потому что когда я с тобой — мир становится ярче. Потому что я скучаю по тебе, даже когда ты в соседней комнате. Я не знаю, любовь это или благодарность. Я знаю только, что ты — самое важное, что есть в моей жизни сейчас. Чонгук смотрел на него долгим взглядом. Потом подошёл, взял его лицо в ладони. — Этого достаточно, — сказал он. — Пока достаточно. Но, Тэхен... если ты не разберёшься в себе, мы оба сломаемся. Ты — от сомнений. Я — от твоих сомнений. Нам нужно что-то менять. — Что? — спросил Тэхен. — Что мы можем изменить? — Для начала — перестать врать, — Чонгук провёл большим пальцем по его скуле. — Не всем. Не сразу. Но хотя бы себе. Признай, что я для тебя не просто спасший тебя человек. Признай, что между нами есть что-то большее. И перестань мучить себя вопросом «любовь или благодарность». Может быть, и то, и другое. Может быть, благодарность переросла в любовь. Может быть, любовь всегда была, просто ты боялся её назвать. Тэхен закрыл глаза, чувствуя тепло чужих ладоней на своём лице. — Я попробую, — сказал он. — Не обещаю, что получится сразу. Но попробую. — Это всё, о чём я прошу, — Чонгук поцеловал его в лоб. — Не бросай меня. Не закрывайся. Борись. Со мной. За меня. За нас. — За нас, — повторил Тэхен, и в этом слове ему почудилась надежда.

***

Но обещания — это только слова. А тело продолжало предавать. Прошла ещё неделя. Феромоны Тэхена не восстановились. Они скакали, как сумасшедшие, то затихая почти до нуля, то взрываясь с такой силой, что у Чонгука расширялись зрачки, а у Тэхена начиналась мигрень. Врачи разводили руками, предлагали гормональную терапию, антидепрессанты, даже гипноз. Тэхен отказывался — он знал, что не поможет. — Может, стоит рассказать врачу правду? — спросил Чонгук однажды вечером, когда Тэхен сидел на диване, прижимая холодный компресс к вискам. — И что я скажу? — Тэхен не открывал глаз. — «Я сплю с энигмой, и мои феромоны сошли с ума, потому что моё тело привыкло к его запаху, а теперь не может без него»? Меня запишут в сумасшедшие. — Но это правда, — тихо сказал Чонгук. — Правда, в которую никто не поверит, — Тэхен открыл глаза, посмотрел на него. — Ты же знаешь. Мир не готов к энигмам. Наука отрицает ваше существование. Если я приду к врачу с такой историей, он выпишет мне нейролептики и отправит к психиатру. Чонгук замолчал. Потому что знал — Тэхен прав. — Я ненавижу это, — сказал он наконец. — Ненавижу, что ты страдаешь из-за меня. Ненавижу, что не могу помочь. — Ты помогаешь, — Тэхен взял его за руку. — Просто тем, что ты рядом. — Но этого недостаточно, — Чонгук покачал головой. — Твоё тело бунтует. Ты принимаешь таблетки, которые не работают. Ты не спишь. Ты не ешь. Ты таешь на глазах. — Я справлюсь, — сказал Тэхен. — А если нет? — Чонгук посмотрел ему в глаза. — Если твои феромоны не придут в норму? Если это навсегда? Тэхен не ответил. Потому что не знал, что сказать. Эта мысль — «навсегда» — пугала его больше всего. Что он останется таким: сломанным, нестабильным, зависимым от чужого запаха. Что его тело больше никогда не будет принадлежать ему полностью. — Тогда будем жить с этим, — сказал он наконец. — Вместе. Чонгук сжал его руку. — Вместе, — повторил он, как клятву.

***

Тэхен сходил с ума. Не в переносном смысле — в самом прямом. Он начал видеть сны, в которых Чонгук исчезал. Он просыпался в холодном поту, бежал в гостиную, проверял, не ушёл ли тот. Он боялся оставаться один — даже в туалете, даже в душе. Его телефон всегда был под рукой, и он писал Чонгуку каждые полчаса, если они были не вместе. «Ты где?» «Всё в порядке?» «Ты скоро вернёшься?» Чонгук отвечал терпеливо, но в его ответах всё чаще проскальзывала тревога. «Ты в порядке?» «Что случилось?» «Ты опять не спал?» Однажды Чонгук вернулся из магазина и застал Тэхена на полу в ванной. Тот сидел, обняв колени, и смотрел в одну точку. Рядом — пузырёк с таблетками, которые он забыл принять. Или принял слишком много — Чонгук не мог разобрать. — Тэхен! — он опустился на колени, взял его за плечи. — Тэхен, ты меня слышишь? Тэхен медленно повернул голову. В его глазах была пустота — не та, которая бывает от усталости, а та, которая бывает от отчаяния. — Я не знаю, кто я, — сказал он. — Я был профессором. Теперь я никто. Я был Альфой S класса. Теперь мои феромоны скачут, как у подростка в пубертат. Я был уверен в себе. Теперь я боюсь собственной тени. Я не знаю, кто я, Чонгук. Чонгук прижал его к себе — крепко, до хруста в рёбрах. — Ты — Ким Тэхен, — сказал он. — Человек, которого я люблю. Человек, который сильный, даже когда плачет. Человек, который справится. Потому что у него есть я. И у меня есть он. — А если я не справлюсь? — прошептал Тэхен. — Тогда я буду держать тебя, пока ты не справишься, — ответил Чонгук. — День, неделя, месяц, год. Сколько понадобится. Тэхен разрыдался — впервые за много лет. Он плакал на плече у энигмы, который был его студентом, который врал ему, который спас его, который любил его. Плакал от страха, от отчаяния, от благодарности, от любви — от всего сразу. Чонгук гладил его по голове, целовал в макушку, шептал: — Всё будет хорошо. Я здесь. Я никуда не уйду. Но даже в этот момент, в объятиях Чонгука, Тэхен не мог избавиться от вопроса, который грыз его изнутри: «Люблю я его или просто благодарен?» И отсутствие ответа было страшнее любого сбоя феромонов.

***

Ссора случилась через три дня. Тэхен сидел за ноутбуком, пытаясь работать над статьёй, но буквы расплывались перед глазами. Чонгук готовил ужин на кухне — тихо, чтобы не мешать. В квартире пахло жареным луком и чем-то ещё — чем-то, что заставило Тэхена поднять голову. Запах грозы. Запах энигмы. Запах Чонгука. Он усилился — не намного, но достаточно, чтобы Тэхен почувствовал. — Чонгук, — позвал он. — Твои феромоны. Чонгук выглянул из кухни. — Прости. Я не заметил. Блокиратор ослаб. — Ты можешь быть осторожнее? — голос Тэхена прозвучал резче, чем он хотел. — У меня и так сбои. Твой запах... он сбивает меня с ног. Чонгук замер. В его глазах мелькнуло что-то — боль? Обида? — Мой запах? — переспросил он. — Тот самый, который ты называл «пьянящим»? Который говорил, что не может без него? — Я не говорил, что не могу без него, — возразил Тэхен. — Нет? — Чонгук вышел из кухни, вытирая руки о полотенце. — А что тогда значат твои панические сообщения каждые полчаса? Твои приступы, когда меня нет рядом? Твои сны, в которых я исчезаю? Ты зависим от меня, Тэхен. И это пугает тебя. Но вместо того, чтобы принять это, ты злишься на меня. — Я не злюсь на тебя, — Тэхен встал. — Ты только что сказал мне быть осторожнее с моим запахом, — Чонгук повысил голос. — С запахом, который я не могу контролировать на сто процентов. С запахом, который ты сам спровоцировал, когда пришёл ко мне в гон и сказал, что хочешь меня. — То есть это я виноват? — Тэхен шагнул к нему. — Я не говорю о вине, — Чонгук покачал головой. — Я говорю о том, что ты не принимаешь последствий своих решений. Ты хотел меня. Ты пришёл ко мне. Ты сказал «да». А теперь ты страдаешь от последствий и ищешь, на кого их переложить. — Я не ищу виноватых, — голос Тэхена задрожал. — Ищешь, — Чонгук подошёл вплотную. — Ты ищешь виноватого в своих сомнениях. В своей неспособности понять, что ты чувствуешь. В своей трусости. И самый удобный виноватый — это я. Потому что я энигма. Потому что я «нарушил твою картину мира». Потому что я заставил тебя полюбить того, кого не должно существовать. — Ты не заставлял меня, — прошептал Тэхен. — Тогда почему ты мучаешься? — Чонгук сжал кулаки. — Если ты любишь меня — почему ты не можешь просто принять это? Почему ты каждую секунду задаёшь себе вопрос «любовь или благодарность»? Почему ты не можешь поверить, что я тебе нужен не потому, что спас тебя, а потому, что я — это я? — Потому что я не знаю! — крикнул Тэхен. — Я не знаю, что я чувствую! Я никогда не был влюблён так, чтобы терять голову! Я всегда контролировал всё — свои эмоции, свои феромоны, свою жизнь! А теперь у меня ничего не под контролем! Моё тело не слушается, мои мысли путаются, я не могу спать, не могу есть, не могу работать! Я сломался, Чонгук! Ты слышишь? Я сломался! — И я в этом виноват? — тихо спросил Чонгук. — Я не знаю, — Тэхен закрыл лицо руками. — Может быть, я сам. Может быть, мы оба. Может быть, никто. Я просто... я не могу больше. Чонгук стоял и смотрел на него — на человека, который сломался. На Альфу S класса, который плакал на кухне. На профессора, который уволился из-за любви. На мужчину, который не мог принять свои чувства. — Знаешь, — сказал Чонгук, и голос его был пустым, — я думал, что если ты узнаешь правду, станет легче. Думал, что смогу быть собой. Что мы будем вместе — без масок, без лжи. Но вместо этого я получил твои сомнения, твою нерешительность, твои сбои, твои обвинения. Я получил того, кто не знает, нужен я ему или нет. — Чонгук... — Дай закончить, — Чонгук поднял руку. — Я люблю тебя. Я люблю тебя так, что готов терпеть всё это. Но я не могу терпеть вечно. Если ты не разберёшься в себе — мы не выживем. Я не выживу. — Что ты предлагаешь? — спросил Тэхен. — Я предлагаю тебе побыть одному, — Чонгук сделал шаг назад. — Несколько дней. Без меня. Без моего запаха. Без моих феромонов. Твоё тело должно вспомнить, как функционировать самостоятельно. А ты должен вспомнить, кто ты без меня. — Ты хочешь, чтобы я ушёл? — Тэхен почувствовал, как внутри всё обрывается. — Я хочу, чтобы ты вернулся, — ответил Чонгук. — Настоящий. Тот, который решил приехать ко мне в гон. Тот, который сказал «я люблю тебя». Тот, который не боялся. Если такой ещё существует. Он развернулся и ушёл в спальню. Тэхен остался в гостиной один, с мокрым лицом и пустотой в груди. Он собрал вещи — немного, на несколько дней. Не глядя на закрытую дверь спальни. Не прощаясь. Вышел из квартиры, спустился в лифте, вышел на улицу. Ночь была холодной, и дождь моросил — тот самый, липкий, осенний дождь, который напоминает о потерях. «Он прав, — думал Тэхен. — Я должен понять, кто я без него. Должен понять, что я чувствую. Должен перестать бояться». Но страх не уходил. Он шёл рядом, дышал в затылок, шептал: «А если ты поймёшь, что не любишь его? Если это была только благодарность? Если ты разрушил свою жизнь из-за ошибки?» Тэхен сел в машину, положил руки на руль и уткнулся в них лбом. — Что мне делать? — прошептал он в пустоту. Ответа не было. Только дождь барабанил по крыше, и где-то далеко, в квартире на двадцатом этаже, энигма по имени Чон Чонгук сжимал подушку, пахнущую кедром и мускусом, и плакал в неё — беззвучно, как умеют плакать только те, кто привык быть сильным.

***

«Он солгал матери, потому что правда была слишком тяжёлой. Но ложь оказалась ещё тяжелее — она легла на плечи свинцовым грузом, от которого невозможно было дышать».

«— Я не знаю, любовь это или благодарность, — сказал Тэхен. — А какая разница? — ответил Чонгук. — Благодарность перерастает в любовь. Любовь рождает благодарность. Может быть, это одно и то же? Может быть, ты просто ищешь повод сбежать?»

«Его феромоны сходили с ума. Его разум сходил с ума. Его сердце... его сердце молчало, потому что боялось ответить на вопрос, который мучил его каждую секунду. Тэхен медленно умирал — не телом, но душой. И Чонгук смотрел на это и не мог помочь. Потому что единственный, кто мог спасти Тэхена — это сам Тэхен».

«— Ты зависим от меня, — сказал Чонгук. — И это пугает тебя. — Да, — признался Тэхен. — Пугает. Потому что если я зависим от тебя, значит, без тебя я никто. А я привык быть кем-то. — А со мной ты — кто? — спросил Чонгук. — Со мной ты — тот, кого я люблю. Разве этого недостаточно?»

«Он ушёл, потому что Чонгук попросил. Ушёл, потому что понимал: если останется — сломается окончательно. Но, уходя, он чувствовал, как каждый шаг отдаляется от того единственного места, где ему было хорошо. И это было страшнее любых сбоев феромонов».

«Сомнение — это яд медленного действия. Он не убивает сразу. Он проникает в кровь, в мысли, в сны. Он заставляет тебя видеть врага в любимом, а любовь — в ошибке. Тэхен пил этот яд каждый день. И не знал, есть ли противоядие».

«Он плакал на плече у энигмы, и в этих слезах была вся его жизнь — страх, надежда, любовь, отчаяние. Чонгук держал его, не отпуская, и шептал: "Я здесь. Я никуда не уйду". Но Тэхен знал: если он не разберётся в себе, Чонгук уйдёт. Не потому, что перестанет любить. А потому, что любовь не выдерживает вечных сомнений».

***

Чонгук не спал вторые сутки. После того как Тэхен ушёл, квартира стала пустой — не физически, а эмоционально. Диван, на котором они сидели вместе. Кухня, где Тэхен готовил кофе по утрам. Кровать, которая всё ещё пахла кедром и мускусом — его запахом, запахом Тэхена. Чонгук лежал на этой кровати, сжимая подушку, и смотрел в потолок. В голове крутились одни и те же мысли: «Почему его феромоны сбиваются? Почему я не могу помочь? Что я делаю не так?» На вторые сутки он встал с решимостью, которая граничила с одержимостью. Он обошёл всех врачей, которых смог найти. Не тех, что в обычных клиниках — тех, кто работал на грани науки и мифа. Тех, кто изучал редкие феромонные аномалии. Тех, кто верил в существование энигм, даже если не мог доказать это официально. Первый врач — старый бета с седыми волосами и умными глазами — выслушал его, покачал головой: — Если ваш партнёр — энигма, а вы — Альфа, чьи феромоны сошли с ума после близости... Это известный эффект. Тело Альфы привыкает к феромонам энигмы, перестраивается под них. А когда энигмы нет рядом — возникает диссонанс. Как оркестр, который играет без дирижёра. — Как это лечить? — спросил Чонгук. — Никак, — врач развёл руками. — Только время. Или... полное принятие. — Что значит «полное принятие»? — Метка, — врач посмотрел на него серьёзно. — Энигма может пометить Альфу. Навсегда. Тогда его феромоны синхронизируются с вашими и перестанут бунтовать. Но это необратимо. Метка останется на всю жизнь. Чонгук вышел от врача с тяжёлым сердцем. Метка — это не просто укус. Это связь, которая делает Альфу зависимым от энигмы. Тэхен и так страдал от зависимости. Если он узнает, что единственный выход — стать «помеченным», он может сломаться окончательно. Но Чонгук не сдался. Он поехал к другому врачу. Потом к третьему. Потом к четвёртому. Все говорили одно и то же: либо время, либо метка. Время могло занять месяцы, годы. А метка решала всё сразу. На исходе вторых суток, когда солнце уже садилось за горизонтом, Чонгук сел в машину и поехал в другой город. Туда, где жил старый врач — тот самый, который когда-то помог его отцу. Тот, кто знал об энигмах больше, чем кто-либо в этой стране. Дорога заняла три часа. Чонгук не спал, не ел, не пил. Он просто вёл машину, сжимая руль, и думал о Тэхене. О том, как тот плакал у него на плече. О том, как его феромоны метались в панике. О том, как он сказал: «Я сломался». «Я починю тебя, — шептал Чонгук. — Даже если это сломает меня».

***

Доктор Кан — так звали старого врача — жил в маленьком доме на окраине города. Он вышел на порог, когда Чонгук подъехал, и посмотрел на него долгим, понимающим взглядом. — Ты похож на отца, — сказал он вместо приветствия. — Такой же отчаянный. — Доктор Кан, мне нужна ваша помощь, — Чонгук не стал тратить время на любезности. — Мой партнёр — Альфа S класса. Его феромоны сошли с ума после нашей близости. Врачи говорят — либо время, либо метка. Но время убивает его. Он сходит с ума. Я не могу смотреть на это. Доктор Кан кивнул, пропуская его в дом. — Расскажи всё по порядку. Не пропуская деталей. Чонгук рассказал. О Тэхене, о том, как они встретились, как он притворялся омегой, как Тэхен узнал правду, как они стали близки, как начались сбои. О сомнениях Тэхена, о страхе, о панике. О том, как Тэхен ушёл, потому что не мог больше. Доктор Кан слушал молча, наливая чай в две чашки. — Ты любишь его? — спросил он, когда Чонгук закончил. — Больше жизни, — ответил Чонгук без колебаний. — А он любит тебя? Чонгук замолчал. Этот вопрос мучил его больше всего. — Я не знаю, — признался он. — Он сам не знает. Он думает, что его чувства — это благодарность за спасение. Что он не может разобраться в себе. — Сомнение — это яд, — сказал доктор Кан. — Для Альфы, чьи феромоны уже нестабильны, сомнение может стать фатальным. Его тело не будет принимать метку, если в душе нет принятия. — Что мне делать? — Чонгук посмотрел на него с отчаянием. — Для начала — понять, что метка — это не только спасение, но и приговор, — доктор Кан отпил чай. — Если ты пометишь его, он станет твоим навсегда. Физически. Эмоционально. Он не сможет быть с другим. Его тело будет отвергать любого, кроме тебя. Ты готов взять на себя такую ответственность? — Да, — сказал Чонгук. — А он? — доктор Кан поднял бровь. — Он готов стать твоим навсегда? Не на год, не на десять лет — на всю жизнь? Чонгук опустил голову. — Я не знаю, — прошептал он. — Тогда не торопись, — посоветовал врач. — Сначала пусть он разберётся в своих чувствах. Пусть ответит себе на вопрос: любовь это или благодарность? А потом... потом пусть сам приходит к тебе. С меткой или без — это его выбор. Не твой. — А если он выберет без? — спросил Чонгук. — Тогда время. Твоя задача — быть рядом. Терпеливо. Не давя. Ждать, пока его тело адаптируется. Это может занять месяцы. Но если он правда тебя любит — он выдержит. И ты выдержишь. Чонгук вышел от доктора Кана с тяжёлым сердцем и с надеждой. Теперь он знал, что есть выход. Не лёгкий, не быстрый — но выход. Оставалось только дождаться, когда Тэхен сам сделает выбор. Он сел в машину, достал телефон — и увидел тридцать пропущенных звонков от Тэхена. Сердце рухнуло вниз.

***

Тэхен не спал двое суток. После того как он ушёл от Чонгука, он вернулся в свою пустую квартиру — ту, где не был почти месяц. Всё было на своих местах: книги на полках, посуда в шкафу, фотографии на стенах. Но всё казалось чужим. Мёртвым. Он сидел на диване, смотрел в стену и чувствовал, как сходит с ума. Феромоны скакали — то затихая до полной тишины, то взрываясь такой волной, что Тэхен хватался за голову. Он принимал таблетки — не помогало. Пил успокоительное — не помогало. Пытался медитировать — не помогало. Помогало только одно: когда он закрывал глаза и представлял Чонгука. Его улыбку. Его руки. Его запах. На вторые сутки, когда солнце уже садилось, Тэхен понял, что больше не может. Он не мог без Чонгука. Не мог дышать, не мог думать, не мог существовать. Каждая клетка его тела кричала: «Вернись! Вернись к нему!» Но страх — старый, липкий страх — шептал: «А если это не любовь? Если это просто зависимость? Если ты вернёшься, а через месяц поймёшь, что ошибся?» Тэхен взял телефон. Набрал номер Чонгука — не ответил. Набрал снова — не ответил. Ещё раз, ещё, ещё. Тридцать раз. Чонгук молчал. Паника накрыла с головой. «Он бросил меня, — подумал Тэхен. — Он устал. Он ушёл. Я потерял его». Он схватил ключи, выбежал из квартиры, сел в машину. Поехал к Чонгуку — хотя знал, что того может не быть дома. Но ему нужно было убедиться. Нужно было почувствовать его запах. Нужно было... нужно было сказать то, что он понял за эти два дня ада. По дороге он прокручивал в голове их разговоры. Их ссоры. Их примирения. Тот момент, когда Чонгук сказал: «Ты зависим от меня. И это пугает тебя». Да, это пугало. Но теперь Тэхен понял: зависимость — это не всегда плохо. Иногда это просто форма любви. Любви настолько сильной, что тело не может без неё. Он вспомнил, как Чонгук держал его, когда он плакал. Как он готовил ему завтраки, когда Тэхен не мог встать с кровати. Как он искал врачей, как он терпел его сомнения, как он любил его — несмотря ни на что. «Это не благодарность, — понял Тэхен, когда его машина остановилась у дома Чонгука. — Это любовь. Самая настоящая, самая болезненная, самая безумная любовь. Я люблю его. Я люблю Чон Чонгука. Не за то, что он спас меня. Не за то, что он заботится обо мне. А просто потому, что он — это он». Он забежал в подъезд, нажал кнопку лифта — лифт не ехал, слишком медленно. Он побежал по лестнице. Двадцатый этаж. Сердце колотилось где-то в горле. Дверь в квартиру Чонгука была закрыта. Тэхен позвонил — тишина. Постучал — тишина. Он сел на пол, прислонившись спиной к двери, и закрыл глаза. «Где ты? — думал он. — Почему не отвечаешь? Я понял. Я всё понял. Пожалуйста, вернись». Он сидел так неизвестно сколько — минуту, час, вечность. А потом услышал шаги в коридоре. Кто-то поднимался по лестнице — тяжело, медленно. Тэхен открыл глаза. Из лестничного пролёта вышел Чонгук. Уставший, растрёпанный, с красными глазами. В руках — ключи от квартиры. Они смотрели друг на друга — сквозь несколько метров коридора, сквозь два дня разлуки, сквозь все ссоры и сомнения. — Ты здесь, — сказал Чонгук. Голос его был хриплым, как будто он не говорил несколько дней. — Я искал тебя, — ответил Тэхен. — Ты не брал трубку. — Я ездил к врачу. Искал способ помочь тебе. Телефон разрядился. Чонгук подошёл ближе. Тэхен встал с пола — ноги затекли, но он не чувствовал. — Нашёл? — спросил Тэхен. — Нашёл, — Чонгук кивнул. — Но это... это непросто. И это требует твоего согласия. — Мне всё равно, — сказал Тэхен. — Я согласен. На что угодно. Лишь бы... — Что «лишь бы»? — перебил Чонгук. — Лишь бы ты был рядом, — выдохнул Тэхен. — Я понял, Чонгук. Понял за эти два дня. Я люблю тебя. Не за то, что ты спас меня. Не за то, что ты заботишься. А просто... потому что ты — это ты. Потому что без тебя я не могу дышать. Потому что когда ты рядом — мир становится цветным. Потому что ты — моя пара. Моя вторая половинка. Моя... любовь. На глазах Чонгука выступили слёзы. — Ты правда это говоришь? — спросил он, не веря. — Или это снова сомнения? — Это не сомнения, — Тэхен шагнул к нему, взял за руки. — Это уверенность. Я перестал бояться. Понял, что бояться нечего. Потому что самое страшное — это потерять тебя. А остальное... остальное мы переживём. — Ты не представляешь, как долго я ждал этих слов, — прошептал Чонгук. — Я знаю, — ответил Тэхен. — Прости, что заставил ждать. Прости, что сомневался. Прости, что мучил тебя. Я больше не буду. Обещаю. Чонгук притянул его к себе — крепко, до хруста в костях. Они стояли в коридоре, обнявшись, и плакали — оба. Не стесняясь, не скрывая. Потому что это были слёзы облегчения. Слёзы возвращения домой.

***

Они вошли в квартиру. Сели на диван — рядом, касаясь плечами, бёдрами, головами. Чонгук рассказал о метке. О том, что это единственный способ стабилизировать феромоны Тэхена навсегда. О том, что это необратимо. О том, что Тэхен станет его — физически, эмоционально, на всю жизнь. — Ты готов? — спросил Чонгук. — Если нет — мы подождём. Время тоже лечит. Просто дольше. — Я готов, — сказал Тэхен без колебаний. — Я хочу быть твоим. Навсегда. — Ты уверен? — Никогда не был так уверен, — Тэхен посмотрел ему в глаза. — Я люблю тебя, Чонгук. Я люблю тебя так, что готов на всё. На метку. На признание. На то, что мир перевернётся. Потому что ты — мой мир. И без тебя мне не нужен никакой другой. Чонгук поцеловал его — нежно, почти благоговейно. А потом опустился губами к шее — туда, где бился пульс. Туда, где останутся следы. — Это может быть больно, — предупредил он. — Мне не больно, когда ты рядом, — ответил Тэхен. Чонгук укусил — не сильно, но достаточно, чтобы пробить кожу. Его феромоны — грозовые, древесные — влились в кровь Тэхена, смешиваясь с его кедром и мускусом. Тэхен замер, чувствуя, как по телу разливается тепло — не жар гона, а что-то другое. Спокойствие. Умиротворение. Дом. Его феромоны, которые скакали несколько недель, вдруг затихли. Успокоились. Нашли свой ритм — в унисон с феромонами Чонгука. — Всё прошло, — прошептал Тэхен. — Я чувствую. Они... они перестали бунтовать. — Потому что теперь ты мой, — сказал Чонгук, целуя место укуса. — А я твой. Навсегда. Тэхен обнял его, уткнулся носом в его волосы и заплакал — тихо, счастливо. — Спасибо, — прошептал он. — За то, что не бросил. За то, что искал. За то, что верил в меня. — Спасибо тебе, — ответил Чонгук. — За то, что вернулся. За то, что понял. За то, что выбрал меня. Они сидели так до утра — обнявшись, переплетённые, молчаливые. И в этой тишине было больше слов, чем в любом разговоре.

***

«Он не спал двое суток. Не ел. Не пил. Он просто искал — врачей, ответы, спасение. Для него. Для Тэхена. Для них. Потому что если он не найдёт — они оба умрут. Не телом — душой».

«— Метка — это навсегда, — сказал доктор Кан. — Ты готов? — Я готов умереть за него, — ответил Чонгук. — А жить с ним — тем более».

«Он сидел на полу у его двери, потому что это было единственное место, где он чувствовал себя дома. Без Чонгука весь мир был чужим. А с Чонгуком — даже коридор казался раем».

«— Я люблю тебя, — сказал Тэхен, и в этих словах не было сомнений. Не было страха. Не было благодарности. Была только правда — чистая, как первый снег, и горькая, как полынь. Правда, которую он так долго боялся принять. Правда, которая оказалась проще, чем он думал».

«Он укусил его — не сильно, но достаточно, чтобы соединить их навсегда. И в этот момент феромоны Тэхена, которые бунтовали неделями, затихли. Как будто нашли свой дом. Как будто наконец поняли: он там, где должен быть. Рядом с тем, кого любит».

«Слёзы облегчения — они самые солёные. Потому что в них растворены все страхи, все сомнения, все ночи, проведённые врозь. Тэхен плакал на плече у Чонгука, и эти слёзы были слаще любого вина. Потому что это были слёзы возвращения домой».

«Они сидели в темноте, обнявшись, и не говорили ни слова. Слова были не нужны. Их феромоны говорили за них — кедр, мускус, гроза, древесная кора. Они пели одну песню на двоих. Песню о любви, которая победила страх. Песню о том, что счастье возможно, даже если мир против тебя».

***

Метка зажила через неделю. Тэхен постоянно трогал её — не потому, что болело, а потому, что хотел убедиться: это реально. Чонгук оставил след на его шее — неглубокий, но заметный, если присмотреться. Тэхен больше не прятал его. Он ходил с открытой шеей, и этот маленький акт неповиновения миру наполнял его странной гордостью. Но были люди, перед которыми он не мог молчать. Мать позвонила снова — как всегда, с вопросами о личной жизни. Тэхен сидел на кухне, Чонгук был рядом, сжимал его руку под столом. — Мам, — сказал Тэхен, и голос его дрогнул. — Я должен тебе кое-что сказать. — Что случилось? Ты болен? — в голосе матери прозвучала тревога. — Нет, я не болен, — Тэхен посмотрел на Чонгука. Тот кивнул, ободряя. — Я... я встретил человека. И мы вместе. — Омега? — обрадовалась мать. — Какая она? Когда познакомишь? — Мам, это не она, — Тэхен зажмурился. — Это мужчина. Его зовут Чонгук. И он... он не омега. И не Альфа. Он — энигма. В трубке повисла тишина. Такая долгая, что Тэхен подумал — связь оборвалась. — Ты шутишь? — голос матери стал тихим, напряжённым. — Нет, — Тэхен покачал головой, хотя она не могла этого видеть. — Я не шучу. Я люблю его. Он спас мне жизнь. Он заботится обо мне. Мои феромоны стабилизировались только после того, как он пометил меня. — Пометил? — мать говорила так, словно каждое слово приходилось вытягивать клещами. — Ты позволил себя пометить? Ты, Альфа S класса? — Да, — твёрдо сказал Тэхен. — Потому что я хочу быть с ним. Навсегда. Мать заплакала. Тэхен слышал её всхлипы и чувствовал, как внутри разрывается сердце. — Мам, пожалуйста, — прошептал он. — Не плачь. Я счастлив. Впервые в жизни я по-настоящему счастлив. — Я не понимаю, — всхлипнула она. — Энигм не существует. Это всё выдумки. Ты попал под влияние... под влияние кого-то, кто тебя обманывает. — Чонгук не обманывает меня, — Тэхен сжал руку Чонгука. — Он тот, за кого себя выдаёт. Я видел его силу. Я чувствую его запах. Он реален, мама. И я люблю его. Они говорили ещё час. Мать плакала, злилась, умоляла, требовала. Тэхен терпеливо отвечал, объяснял, успокаивал. В конце концов она сказала: — Я хочу его увидеть. Привези его. Когда будешь готов. — Спасибо, мама, — прошептал Тэхен. — Спасибо, что не отвернулась. — Ты мой сын, — ответила она. — Я всегда буду любить тебя. Даже если ты сошёл с ума. После звонка Тэхен уронил телефон на стол и уткнулся лицом в ладони. Чонгук обнял его, прижал к себе. — Ты молодец, — сказал он. — Это был очень смелый шаг. — Она не поняла, — покачал головой Тэхен. — Она не может понять. — Но она не отвергла тебя, — Чонгук поцеловал его в висок. — Это главное. Следующим был друг — единственный, кто остался из университетских времён, бета по имени Минджу. Они встретились в кафе, и Тэхен рассказал всё. Без утайки. О Чонгуке, об энигме, о метке, о любви. Минджу слушал молча, потом долго смотрел в чашку кофе. — Ты уверен? — спросил он наконец. — Уверен, — сказал Тэхен. — Тогда я рад за тебя, — Минджу поднял глаза и улыбнулся. — Я ничего не понимаю в этих ваших Альфах, омегах и энигмах. Я бета. Для меня все люди — просто люди. Если он делает тебя счастливым — значит, он хороший человек. Тэхен выдохнул с облегчением. — Спасибо, — сказал он. — Ты даже не представляешь, как много это значит. — Пригласи на свадьбу, — усмехнулся Минджу. — Или на что там у вас, у Альф. Они рассмеялись, и Тэхен впервые за долгое время почувствовал, что мир не рухнул. Он просто изменился. И в этом новом мире было место для правды. Больше Тэхен никому не рассказывал о природе Чонгука. Друзья знали, что он занят, что у него есть партнёр, но кто это — оставалось тайной. Тэхен говорил: «Это личное». И люди не лезли. Но иногда, когда кто-то из бывших коллег спрашивал слишком много, Чонгук сжимал его руку под столом и шептал: «Не надо. Пусть думают, что я обычный омега. Для них это безопаснее». И Тэхен кивал, потому что знал: правда об энигме — это не только секрет, но и защита. Чем меньше людей знают, тем безопаснее Чонгук.

***

Это случилось через две недели после метки. Тэхен работал над статьёй, когда в почту пришло письмо от научного журнала — рассылка новых публикаций. Он пролистывал заголовки, и один заставил его замереть. «Репродуктивные возможности Альф при контакте с энигмами: редкие клинические случаи». Он открыл статью. Прочитал первый абзац. Второй. Третий. С каждым словом его лицо бледнело всё больше. «Альфы, вступившие в длительный контакт с энигмой, могут приобрести способность к вынашиванию потомства. Это связано с перестройкой гормонального фона под влиянием феромонов энигмы. Беременность у Альфы возможна, но сопряжена с высоким риском для жизни из-за несовместимости анатомии и гормонального профиля». Тэхен перечитал абзац три раза. Потом отложил ноутбук, встал, прошёлся по комнате. Сел. Снова встал. «Беременность? Я? Альфа? Это невозможно». Но статья была написана серьёзными учёными, со ссылками на исследования, с клиническими примерами. В одном из них Альфа, помеченный энигмой, родил здорового ребёнка — ценой собственной жизни. Тэхен схватился за голову. «Мы не предохранялись. Ни разу. Я думал, что это безопасно. Что Альфа не может забеременеть. А теперь...» Он вспомнил, что в последние дни его немного тошнило по утрам. Он списывал это на стресс, на усталость, на сбои феромонов, которые уже прошли. Но теперь... теперь он не был ни в чём уверен. Вечером, когда Чонгук вернулся домой, Тэхен сидел на диване, сжимая в руках распечатку статьи. Лицо его было белым, как бумага. — Что случилось? — Чонгук скинул куртку, подошёл ближе. — Тэхен, ты меня пугаешь. — Ты знал? — спросил Тэхен, поднимая на него глаза. — Знал, что Альфы могут забеременеть от энигм? Чонгук замер. Его лицо стало напряжённым. — Откуда ты... — начал он, но Тэхен перебил. — Я нашел статью. В научном журнале. Там написано, что это возможно. Что рискованно. Что опасно для жизни. И мы... мы никогда не предохранялись. Ты знал? Знал и ничего не сказал? Чонгук опустился на колени перед ним, взял его руки в свои. — Знал, — признался он тихо. — Знал, что есть риск. Но он минимален. Я читал исследования. Беременность наступает только в определённые фазы цикла Альфы, которые бывают раз в несколько лет. Я следил за твоими феромонами. Я знал, когда безопасно, а когда нет. — Ты следил за моими феромонами? — Тэхен выдернул руки. — Ты что, проводил надо мной эксперименты? — Нет, — Чонгук покачал головой. — Я заботился о тебе. Я не хотел, чтобы ты волновался. Риск был очень низким. Я был осторожен. — Осторожен? — голос Тэхена сорвался на крик. — Ты не сказал мне! Ты скрыл от меня, что я могу забеременеть! Что моя жизнь может быть в опасности! — Твоя жизнь не в опасности, — Чонгук попытался взять его за руки, но Тэхен отшатнулся. — Я не допустил бы. Я всегда... — Ты не можешь контролировать всё! — закричал Тэхен. — Ты не бог! Ты энигма, но ты не всемогущ! А если я уже беременен? Если тошнота по утрам — это не стресс? Если... Он замолчал, потому что не мог продолжать. Паника накрыла его с головой, липкая, удушающая. Он представил свой живот, округлившийся. Представил, как его тело, не приспособленное для вынашивания, борется с тем, что внутри. Представил смерть. — Я не хочу умирать, — прошептал он. — Я не хочу умирать, Чонгук. Чонгук придвинулся ближе, осторожно, как к раненому зверю. Обнял, прижал к себе. — Ты не умрёшь, — сказал он твёрдо. — Я не позволю. Если ты беременен — мы найдём врачей. Мы найдём способ. Я найду выход, как всегда. Но сначала нужно проверить. Сделать тест. Не паникуй раньше времени. — А если тест положительный? — спросил Тэхен, уткнувшись ему в плечо. — Тогда будем решать, — ответил Чонгук. — Вместе. Ты не один. Я с тобой. Они пошли в аптеку. Купили тест. Тэхен заперся в ванной, дрожащими руками сделал всё, что нужно. Ждал три минуты — самых долгих в своей жизни. Отрицательно. Он выдохнул так, что закружилась голова. Вышел из ванной, показал Чонгуку. — Отрицательно, — сказал он. — Я не беременен. Чонгук обнял его, прижал к себе. — Всё хорошо, — прошептал он. — Всё хорошо. Но в следующий раз мы будем осторожнее. Я обещаю. Я не хочу, чтобы ты боялся. — Почему ты не сказал мне раньше? — спросил Тэхен, всё ещё дрожа. — Потому что знал, что ты будешь паниковать, — честно ответил Чонгук. — И ты паникуешь. Даже когда тест отрицательный. — Я имею право знать о рисках, — Тэхен отстранился, посмотрел ему в глаза. — Не скрывай от меня ничего. Даже если это страшно. Особенно если это страшно. Я хочу быть с тобой. Но я хочу знать правду. Всю правду. — Обещаю, — Чонгук кивнул. — Больше никаких секретов. Они просидели всю ночь — говорили, спорили, мирились. Тэхен плакал, Чонгук успокаивал. К утру они оба обессилели, но между ними снова стало чисто. Тэхен понял, что Чонгук не хотел зла — он просто боялся его потерять. Так же, как Тэхен боялся потерять его. «Мы оба напуганы, — подумал Тэхен. — Просто боимся по-разному».

***

Через несколько дней после этого разговора телефон Тэхена зазвонил. Номер был незнакомым, но он ответил — мало ли, работа. — Здравствуйте, профессор Ким, — раздался мягкий, приятный голос. — Это Хёнджун. Мы встречались в клинике, во время вашего гона. Тэхен замер. Рядом на диване Чонгук читал книгу, но при звуке чужого голоса поднял голову. — Хёнджун? — переспросил Тэхен. — Зачем вы звоните? — Я знаю, что это не профессионально, — голос омеги звучал взволнованно. — Но я не мог не позвонить. Та ночь... она оставила след в моей душе. Вы не похожи на других Альф. Вы были нежным, даже в гоне. Я всё думаю о вас. Может быть, мы могли бы встретиться? Просто выпить кофе? Тэхен почувствовал, как воздух в комнате стал плотнее. Чонгук отложил книгу. Его глаза потемнели. — Хёнджун, — сказал Тэхен осторожно. — Я ценю ваши чувства, но у меня есть партнёр. Я не свободен. И не буду свободен никогда. — Партнёр? — в голосе омеги прозвучало разочарование. — Омега? — Это не важно, — ответил Тэхен. — Спасибо за звонок, но я вынужден отказаться. Всего хорошего. Он положил трубку и повернулся к Чонгуку. Тот сидел, сжав кулаки, и от него исходил запах — не обычный, спокойный, а тот самый, грозовой, усиленный в десятки раз. Запах ревности. Запах ярости. — Чонгук, — Тэхен протянул руку, но Чонгук отодвинулся. — Тот омега, — голос Чонгука был низким, вибрирующим, почти рычащим. — Тот, с кем ты был в гоне? Он звонит тебе? Он хочет встретиться? — Я отказал ему, — сказал Тэхен. — Ты слышал. — Я слышал, что он звонил, — Чонгук встал, прошёлся по комнате. Его феромоны заполняли пространство, и Тэхен чувствовал, как его собственные начинают откликаться — не паникой, а подчинением. Тело помнило: перед ним энигма, которого лучше не злить. — Чонгук, посмотри на меня, — Тэхен встал, подошёл к нему. — Я люблю тебя. Только тебя. Этот звонок ничего не значит. — Ты был внутри него, — Чонгук повернулся, и в его глазах горел тот самый огонь — опасный, первобытный. — Он прикасался к тебе. Он слышал твои стоны. Он... — Он был никем, — перебил Тэхен. — Профессиональным омегой, который выполнял свою работу. А ты — ты мой. Мой парень. Мой энигма. Моя любовь. Не сравнивай себя с ним. Между вами пропасть. Чонгук смотрел на него, тяжело дыша. Его феромоны всё ещё бушевали, но в глазах уже не было ярости — была боль. — Я не хочу тебя ни с кем делить, — сказал он. — Даже мысленно. Даже в прошлом. — Тебе и не придётся, — Тэхен взял его лицо в ладони. — Прошлое осталось в прошлом. Есть только мы. Здесь и сейчас. И всегда. Он поцеловал его — нежно, успокаивающе. Чонгук сначала сопротивлялся, но потом сдался, обнял, прижал к себе. Его феромоны постепенно утихали, смешиваясь с феромонами Тэхена. — Прости, — прошептал Чонгук. — Я не должен был так реагировать. Просто... когда я представил его с тобой... — Не представляй, — Тэхен провёл пальцами по его спине. — Я здесь. С тобой. И никуда не уйду. Они переместились в спальню. Чонгук был то нежным — целовал каждый сантиметр кожи, шептал слова любви, — то грубым — вжимал в кровать, входил резко, глубоко, собственнически. Тэхен позволял всё, отвечал на каждое движение, стонал его имя, вжимал ногти в его спину. — Ты мой, — рычал Чонгук. — Только мой. — Твой, — выдыхал Тэхен. — Только твой. Навсегда.

***

Они кончили почти одновременно, и Тэхен чувствовал, как Чонгук заполняет его — горячим, живым, настоящим. После они лежали в темноте, переплетённые, мокрые от пота. Чонгук гладил его живот — рассеянно, неосознанно. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я знаю, — ответил Тэхен. — Я тоже тебя люблю. Никто из них не знал, что в этот момент внутри Тэхена началась новая жизнь.

***

Через три недели Тэхен понял, что что-то не так. Сначала он списывал на усталость. Потом — на смену погоды. Потом — на что угодно, только не на правду. Но тошнота по утрам стала сильнее. Он перестал влезать в любимые джинсы — хотя не ел больше обычного. Грудь стала чувствительной, а настроение менялось по десять раз на дню. — Ты в порядке? — спросил Чонгук, видя, как Тэхен стоит у раковины, сжимая её край, и пытается не вырвать. — Не знаю, — ответил Тэхен. — Может, отравление? Или грипп? — Ты уже три недели «отравлен», — Чонгук подошёл, положил руку ему на лоб. — Температуры нет. Может... Он замолчал. Его рука на животе Тэхена замерла. — Может, тебе стоит сделать тест, — сказал он тихо. Тэхен побледнел. — Нет, — сказал он. — Не может быть. Мы были осторожны. Ты же говорил, что следишь за моими феромонами. — Я следил, — Чонгук опустил глаза. — Но в тот раз... когда я ревновал... я потерял контроль. Я не думал о последствиях. Я просто хотел быть в тебе. Я не проверил фазу. Я... — Ты хочешь сказать, что я мог забеременеть именно тогда? — перебил Тэхен. — Я не знаю, — Чонгук покачал головой. — Но нужно проверить. Они снова пошли в аптеку. Снова купили тест. Тэхен снова заперся в ванной. На этот раз его руки дрожали так сильно, что он уронил тест-полоску в унитаз. Пришлось открывать новую. Три минуты. Самые долгие в его жизни — ещё более долгие, чем в прошлый раз. Две полоски. Тэхен смотрел на них, не веря своим глазам. Две яркие, чёткие полоски. — Нет, — прошептал он. — Не может быть. Он сделал второй тест. Третий. Все с тем же результатом. Он вышел из ванной, держа в руках три полоски, и посмотрел на Чонгука. Тот стоял у стены, бледный как полотно. — Беременен, — сказал Тэхен. — Я беременен. Альфа S класса беременен от энигмы. Чонгук шагнул к нему, но Тэхен поднял руку, останавливая. — Ты знал, что это может быть смертельно опасно, — сказал он. — Ты знал. И всё равно в тот раз... ты потерял контроль. Из-за ревности. Из-за какого-то звонка. — Тэхен... — Ты мог убить меня, — голос Тэхена дрогнул. — Ты знал о риске и всё равно рискнул. Моей жизнью. Чонгук упал на колени. Буквально — рухнул, как подкошенный. — Прости, — прошептал он. — Прости, прости, прости. Я не хотел. Я был не в себе. Я не думал. Если бы я знал... если бы я мог вернуть время... — Но не можешь, — Тэхен посмотрел на него сверху вниз. — Я беременен. И теперь мы должны решать, что делать. — Я не оставлю тебя, — Чонгук подполз к нему, обнял за ноги. — Я найду врачей. Я найду способ. Я сделаю всё, чтобы ты был в безопасности. Я умру, если с тобой что-то случится. Пожалуйста, не отталкивай меня. Пожалуйста. Тэхен смотрел на энигму, который стоял на коленях и плакал, и чувствовал, как гнев уходит. Остаётся только страх и любовь. — Встань, — сказал он. — Не надо на коленях. Чонгук встал, вытирая слёзы. — Ты не один, — сказал Тэхен. — Мы справимся. Вместе. Но больше никакой потери контроля. Ты понял? — Понял, — кивнул Чонгук. — Клянусь. Они обнялись, и Тэхен чувствовал, как бьётся сердце Чонгука — часто, испуганно. И своё — тоже часто, тоже испуганно. Но между этими ударами была любовь. Та самая, ради которой стоит рисковать.

***

«Он рассказал матери правду, и она не отвернулась. Не поняла — но не отвернулась. И этого было достаточно. Потому что любовь не требует полного понимания. Она требует только присутствия».

«— Я не хочу умирать, — прошептал Тэхен, глядя на две полоски. — Ты не умрёшь, — ответил Чонгук. — Я не позволю. Но если придётся выбирать между тобой и ребёнком — я выберу тебя. Всегда. Потому что без тебя у меня ничего нет».

«Звонок из прошлого разбудил в Чонгуке зверя. Не энигму — зверя. Того, кто не умеет делиться. Того, кто готов убивать за своё. Тэхен смотрел на него и впервые не боялся. Потому что знал: эта ярость — от любви. Не от ненависти».

«Он вошёл в него с такой силой, словно хотел стереть память о всех, кто был до. Тэхен позволял, отвечал, стонал. И в этом танце страсти и ревности зародилась новая жизнь. Та, которая изменит их навсегда».

«Две полоски на тесте — и мир перевернулся. Альфа S класса, который всегда считал себя вершиной эволюции, стоял и смотрел на подтверждение того, что внутри него растёт новая жизнь. Жизнь от энигмы. Жизнь, которая может его убить. И всё равно он улыбался. Потому что эта жизнь — часть их любви».

«Чонгук стоял на коленях и плакал. Энигма, который избивал четырёх Альф, стоял на коленях перед своим беременным парнем и умолял о прощении. В этом не было унижения. Была любовь. Любовь, которая не знает гордости. Любовь, которая готова на всё».

«— Ты мог убить меня, — сказал Тэхен. — Знаю, — ответил Чонгук. — И буду помнить об этом всю жизнь. Но я сделаю всё, чтобы ты жил. Ты и наш ребёнок. Даже если мне придётся отдать за это свою жизнь».

***

Через неделю после того, как тесты подтвердили беременность, Тэхен решился на встречу, которой боялся больше всего на свете. Мать приезжала в Сеул. Она хотела увидеть того самого Чонгука — энигму, который «испортил» её сына. Тэхен готовился к худшему. Он представлял, как мать будет плакать, кричать, требовать, чтобы он «очнулся». Он подготовил речь, аргументы, даже медицинские справки о стабильности его феромонов после метки. Чонгук надел самую скромную одежду — чёрный свитер, без татуировок на виду, без пирсинга. Он выглядел как примерный студент, каким когда-то притворялся. — Ты волнуешься? — спросил Тэхен, когда они ждали в кафе. — Я боюсь, — честно ответил Чонгук. — Не за себя. За тебя. Если она не примет меня, ты будешь разрываться между нами. Я не хочу, чтобы ты страдал. — Она примет, — сказал Тэхен, хотя сам не был уверен. Мать вошла в кафе — невысокая женщина с сединой в волосах и глазами Тэхена. Те же карие, пронзительные, всё видящие. Она остановилась у входа, посмотрела на сына, потом на Чонгука. — Мама, это Чонгук, — сказал Тэхен, вставая. Мать подошла медленно, как к опасному зверю. Села напротив, не сводя глаз с Чонгука. Тот опустил голову — не из покорности, а из уважения. — Здравствуйте, — сказал он тихо. — Я много слышал о вас от Тэхена. Вы вырастили замечательного сына. — Он сам вырос, — ответила мать сухо. — Без моей помощи. Повисла неловкая тишина. Тэхен заказал чай, кофе, пирожные — лишь бы чем-то занять руки. — Вы энигма, — сказала мать, глядя на Чонгука. — Мой сын говорит, что вас не существует. Но вы сидите напротив меня. — Да, — кивнул Чонгук. — Я энигма. И я люблю вашего сына. — Любовь — это хорошо, — мать отпила чай. — Но любовью сыт не будешь. Чем вы занимаетесь? Как собираетесь содержать семью? Тэхен открыл рот, чтобы защитить Чонгука, но тот опередил. — Я заканчиваю университет в этом году, — сказал он спокойно. — Специальность — криминалистика. У меня есть предложения о работе от двух частных агентств. Также я помогаю Тэхену с его статьями — я неплохо разбираюсь в феромонном анализе. У меня есть сбережения, доставшиеся от отца. Я смогу обеспечить нас. Но даже если нет — Тэхен сам отлично зарабатывает. Мы не будем нуждаться. Мать подняла бровь. — Вы подготовились к разговору. — Я готовился две недели, — признался Чонгук. — Я хотел, чтобы вы знали: я не бездельник и не охотник за чужими деньгами. Я люблю Тэхена. Я буду заботиться о нём и о нашем ребёнке. Мать поперхнулась чаем. — О каком ребёнке? Тэхен вздохнул. Он планировал сказать об этом позже, но раз уж вышло... — Мам, я беременен, — сказал он. — От Чонгука. Тишина. Такая густая, что муха бы увязла. Мать смотрела на него, открыв рот. Потом перевела взгляд на его живот — пока ещё плоский, но уже не такой, как раньше. — Альфы не беременеют, — сказала она наконец. — Обычно нет, — согласился Тэхен. — Но энигмы меняют гормональный фон. Это редкость, но такое бывает. Врачи подтвердили. Мать закрыла лицо руками. Тэхен испугался, что она заплачет. Но она засмеялась. Сначала тихо, потом громче, потом уже взахлёб, с вытиранием слёз. — Ты, Ким Тэхен, Альфа S класса, который в школе гонял омег за то, что они слишком громко пахли, — беременен, — сказала она, смеясь. — Бог любит шутить. — Мама, это не смешно, — сказал Тэхен обиженно. — Очень смешно, — мать вытерла глаза. — Я думала, ты никогда не остепенишься. А ты — беременный. И парень у тебя — энигма. И вы счастливы. Это ли не чудо? Она повернулась к Чонгуку, взяла его за руку. — Прости меня, сынок, — сказала она, и Чонгук вздрогнул от «сынок». — Я пришла сюда с мыслью, что ты обманываешь моего мальчика. Но ты говоришь правду. Ты смотришь на него так, как никто не смотрел. И ты сделал его счастливым — я вижу. Спасибо тебе. — Не за что, — выдавил Чонгук, у которого перехватило горло. — Есть за что, — мать сжала его руку. — Ты дал мне внука. Или внучку. Я не знаю, как это работает у Альф. Но я буду любить этого ребёнка. И тебя. Добро пожаловать в семью, Чонгук. Тэхен смотрел на них и не верил своим глазам. Его мать — консервативная, строгая женщина — обнимала энигму и плакала от счастья. Чонгук — тот, кто боялся, что его не примут — сидел с мокрыми щеками и улыбался как ребёнок. «Всё будет хорошо, — подумал Тэхен. — Кажется, всё действительно будет хорошо». Они просидели в кафе три часа. Мать расспрашивала Чонгука о его детстве, о том, как он скрывал свою природу, о том, как встретил Тэхена. Чонгук рассказывал — честно, без прикрас, даже о том, как притворялся омегой. Мать сначала возмущалась, потом смеялась, потом говорила: «Ты отчаянный парень. Мне это нравится». Когда они прощались, мать поцеловала Чонгука в щёку и сказала Тэхену: — Береги его. Он особенный. — Знаю, мама, — ответил Тэхен. — Обязательно. Они шли домой пешком — по осеннему Сеулу, среди золотых листьев и прохладного ветра. Чонгук держал Тэхена за руку и улыбался. — Твоя мать назвала меня сыном, — сказал он. — Ты теперь мой муж, — усмехнулся Тэхен. — Почти. — А когда «почти» станет «точно»? — Когда ребёнок родится, — Тэхен остановился, посмотрел на него. — Я хочу, чтобы наша семья была официальной. Чтобы ты носил мою фамилию. Или я твою. Не важно. Главное — вместе. Чонгук поцеловал его — при всех, не стесняясь прохожих. И никто не обернулся. В этом городе было много странных пар. Их никто не замечал.

***

Беременность Тэхена оказалась не такой, как у омег. Врачи, которых Чонгук нашёл через старые связи, специализировались на редких случаях. Их было трое: пожилая женщина-бета, которая изучала энигм сорок лет; молодой Альфа, который сам пережил беременность от энигмы и выжил чудом; и загадочный доктор без второй половой принадлежности, который работал под псевдонимом «Доктор Хаос». — Поздравляю, вы уникальны, — сказал Доктор Хаос, глядя на анализы. — Ваше тело перестраивается, но не так, как у омег. У вас нет матки в привычном понимании. Ребёнок имплантируется в брюшную полость, прикрепляется к кишечнику и печени. Тэхен побледнел. — Это... это опасно? — Смертельно опасно, — честно сказал доктор. — Если не контролировать процесс. Но мы будем контролировать. Гормональная терапия, УЗИ каждую неделю, строжайшая диета. И никакого секса без разрешения. Чонгук открыл рот, чтобы возразить, но Тэхен его опередил: — Мы поняли. Что ещё? — Ваши феромоны будут вести себя странно, — продолжал доктор. — Вы будете пахнуть то как омега, то как Альфа, то как бета. Не пугайтесь. Это нормально. Иногда вас будет тошнить от запаха вашего же партнёра — это тоже нормально. Энигма может временно стать для вас отвратительным. Переживите этот период. — Отвратительным? — переспросил Чонгук. — Мой запах будет отвратительным для него? — Возможно, — кивнул доктор. — Природа так защищает плод. Если запах энигмы слишком сильный, организм Альфы может его отвергать. Придётся вам на время переселиться в другую комнату. Чонгук схватился за голову. — Я не переживу, если он не захочет меня обнюхивать. — Переживёшь, — усмехнулся доктор. — У тебя нет выбора. Первые недели после визита к врачу прошли спокойно. Тэхен привыкал к мысли, что внутри него растёт ребёнок. Он разговаривал с животом — хотя тот ещё не округлился, — читал ему книги, включал классическую музыку. Чонгук смотрел на это с умилением и лёгкой завистью. — Ты с ним разговариваешь чаще, чем со мной, — пожаловался он однажды. — Он не умеет говорить, — ответил Тэхен. — А ты умеешь. Если хочешь внимания — попроси. — Я прошу, — Чонгук обнял его сзади, положил руки на живот. — Но ты всё равно отвлекаешься на малыша. — Ревнуешь к собственному ребёнку? — усмехнулся Тэхен. — Немного, — признался Чонгук. — Глупо, да? — Очень глупо, — Тэхен повернулся и поцеловал его. — Но мило. Потом начались осложнения. На восьмой неделе Тэхен проснулся с таким сильным приступом тошноты, что не мог встать с кровати. Чонгук принёс ему воду, таблетки, имбирь — ничего не помогало. Тэхен вырвал три раза подряд и обессиленно рухнул на подушку. — Я умру, — простонал он. — Это конец. — Ты не умрёшь, — Чонгук вытер ему лоб влажным полотенцем. — Это просто токсикоз. — У Альф не бывает токсикоза! — возмутился Тэхен. — Я профессор, я знаю! — У беременных Альф бывает, — возразил Чонгук. — Доктор Хаос говорил. — Ненавижу Доктора Хаоса, — прошептал Тэхен. На десятой неделе начались скачки феромонов. Тэхен пах то кедром и мускусом — своим обычным запахом, то сладкой ванилью — как омега, то вообще ничем — как бета. Чонгук не знал, как реагировать. В некоторые дни он хотел зарыться носом в шею Тэхена и не вылезать. В другие — его тошнило от собственного партнёра. — Ты пахнешь... как моя бабушка, — сказал он однажды, сморщив нос. — Что? — Тэхен обиделся. — Моя бабушка умерла десять лет назад! — Прости, — Чонгук чихнул. — Это не ты. Это гормоны. Я уверен, что завтра ты снова будешь пахнуть кедром. — А если нет? — спросил Тэхен. — Если я навсегда буду пахнуть как бабушка? — Тогда я куплю тебе платок и научу вязать, — серьёзно ответил Чонгук. — Любовь не зависит от запаха. Тэхен рассмеялся — впервые за несколько дней. — Ты дурак, Чон Чонгук. — Твой дурак, — ответил тот.

***

На двенадцатой неделе Тэхен потерял сознание на УЗИ. Он упал прямо на кушетке, бледный как мел, с закатившимися глазами. Чонгук закричал, врачи прибежали, сделали укол адреналина, привели в чувство. Тэхен открыл глаза и увидел над собой испуганное лицо Чонгука. — Что случилось? — прошептал он. — Ваше тело не справляется, — сказал Доктор Хаос, глядя на мониторы. — Давление упало до критического, сердце еле бьётся. Ребёнок отнимает слишком много ресурсов. — Что вы предлагаете? — спросил Чонгук, сжимая руку Тэхена. — Аборт, — прямо сказал доктор. — Это единственный способ спасти Тэхена. Беременность убьёт его, если продолжится. Чонгук почувствовал, как земля уходит из-под ног. — Нет, — сказал он. — Есть другие способы. — Нет, — покачал головой доктор. — За всю мою практику я видел пять случаев беременности Альфы от энигмы. Четверо из них закончились смертью. Выжил только один — тот самый Альфа, который сейчас работает у меня ассистентом. И то он потерял ребёнка. — Я не хочу аборта, — сказал Тэхен, пытаясь сесть. — Это мой ребёнок. Наш. — Ты умрёшь, — сказал Доктор Хаос безжалостно. — Не через месяц, не через два — через неделю. Твоё тело уже на пределе. Сердце не выдерживает. В кабинете повисла тишина. Чонгук смотрел на Тэхена, Тэхен — на Чонгука. Между ними пробежала искра — не любви, а отчаяния. — Я не позволю ему умереть, — сказал Чонгук. — Делайте аборт. — Нет! — закричал Тэхен. — Ты не имеешь права решать за меня! — Я имею право решать, если речь идёт о твоей жизни! — крикнул Чонгук в ответ. — Ты нужен мне больше, чем этот ребёнок! Мы можем попробовать снова, когда ты окрепнешь! Но если ты умрёшь — у меня ничего не останется! — А если я не смогу больше забеременеть? — спросил Тэхен. — Если это был единственный шанс? — Мне плевать на шансы, — Чонгук схватил его за плечи. — Мне нужен ты. Живой. Дышащий. Смеющийся. Даже если мы никогда не заведём детей. Ты — моя семья. Ты — моё всё. Тэхен заплакал. Он не плакал с того дня, когда признался в любви. Но сейчас слёзы текли сами — от страха, от бессилия, от любви. — Я не хочу терять ребёнка, — прошептал он. — Но и терять себя — не хочу. — Тогда дайте нам неделю, — сказал Доктор Хаос. — Я попробую экспериментальное лечение. Гормоны, капельницы, строжайший режим. Если через неделю не будет улучшений — аборт. Без вариантов. Чонгук кивнул. Тэхен тоже — нехотя, но кивнул. — Неделя, — сказал он. — Одна неделя.

***

Это были самые долгие семь дней в их жизни. Чонгук не отходил от Тэхена ни на шаг. Он спал на стуле рядом с кроватью, потому что Тэхену было плохо лежать одному. Он кормил его с ложки, потому что у Тэхена дрожали руки. Он читал ему вслух — детективы, которые они оба любили, — и Тэхен засыпал под его голос, а Чонгук продолжал читать, потому что боялся, что если замолчит — сердце Тэхена остановится. Мать приезжала каждый день. Готовила бульоны, которые Тэхен не мог есть. Стирала простыни, которые пропитывались потом. Сидела рядом, держала за руку. — Ты сильный, — говорила она. — Ты справишься. — Я не сильный, — отвечал Тэхен. — Я просто боюсь умереть. — Страх — это тоже сила, — сказала мать. — Тот, кто боится, — тот дорожит жизнью. А тот, кто дорожит — борется. На пятый день Тэхену стало лучше. Он смог встать, пройтись по комнате. Давление стабилизировалось, сердце билось ровнее. Доктор Хаос сделал УЗИ и улыбнулся — впервые за всё время. — Ребёнок активный, — сказал он. — Сердцебиение хорошее. Ваше тело адаптируется. — Я не умру? — спросил Тэхен. — Пока не умрёте, — ответил доктор. — Но мы продолжаем лечение. И вы продолжаете лежать. Никакой активности. Никакого секса. Никаких стрессов. — Я уже месяц без секса, — простонал Чонгук. — Это стресс. — Переживёшь, — усмехнулся доктор. — Иди, подрочи в ванной. Тэхен рассмеялся — и закашлялся, потому что смех отозвался болью в животе. — Не смей меня смешить, — сказал он Чонгуку. — Это опасно. — Ты сам себя рассмешил, — ответил Чонгук. — Доктор пошутил, а ты засмеялся. — Я не над доктором, — Тэхен вытер слёзы. — Я над твоим лицом. Ты выглядел так, будто тебя ударили током. — Потому что меня ударило известие, что я не могу трахать своего беременного парня, — сказал Чонгук. — Это больно. Мать, которая сидела в углу, фыркнула. — Молодые люди, — сказала она. — При мне такие разговоры. — Мам, ты сама пришла, — ответил Тэхен. — Я уйду, — она встала, поцеловала сына в лоб, Чонгука в щёку. — Вы справитесь. Я верю. Она ушла, и они остались вдвоём. Чонгук лёг рядом с Тэхеном на кровать, осторожно обнял. — Неделя почти прошла, — сказал он. — Ты жив. Ребёнок жив. Мы справились. — Ещё нет, — Тэхен покачал головой. — Впереди долгие месяцы. — Но мы справимся, — повторил Чонгук. — Потому что я не отпущу тебя. Даже если придётся привязать к кровати. — Ты уже привязал, — усмехнулся Тэхен. — Любовью. — Это самая крепкая верёвка, — согласился Чонгук. Они замолчали. Тэхен закрыл глаза, чувствуя, как внутри шевелится маленькая жизнь — первый раз, так явно, так отчётливо. — Он шевелится, — прошептал Тэхен. — Или она, — Чонгук положил руку ему на живот. — Я чувствую. Как бабочка. — Как маленький кулачок, — поправил Тэхен. — Наш ребёнок будет бойцом. — Как его отец, — сказал Чонгук. — Как оба отца, — ответил Тэхен. И в этой маленькой комнате, пахнущей лекарствами и надеждой, зародилось что-то большее, чем жизнь. Зародилась семья.

***

«Мать смотрела на энигму, который сидел напротив неё с опущенной головой, и вдруг поняла: этот мальчик — её сын. Не по крови — по духу. Такой же отчаянный. Такой же любящий. Такой же готовый на всё ради того, кого выбрало сердце».

«— Аборт — единственный способ спасти его, — сказал доктор. Чонгук смотрел на Тэхена, бледного, исхудавшего, с капельницей в руке, и чувствовал, как мир рушится. Но в этом рушащемся мире была одна опора — его любовь. И он сказал: «Делайте». Потому что без Тэхена ему не нужен был никакой мир».

«— Я не хочу терять ребёнка, — прошептал Тэхен. — Я знаю, — ответил Чонгук. — Но я не хочу терять тебя. А ты — моя Вселенная. Без Вселенной нет жизни. Ни для кого».

«Мать фыркнула, когда услышала их разговоры о сексе. — Молодые люди, при мне такие темы! — Мам, ты сама пришла, — ответил Тэхен. Она ушла, но на прощание улыбнулась. Потому что если сын шутит — значит, он жив. Значит, всё будет хорошо».

«Ребёнок шевельнулся впервые — слабо, неуверенно, как бабочка, пробующая крылья. Тэхен замер, боясь дышать. А потом заплакал — от счастья, от облегчения, от того, что этот маленький кулачок внутри него был доказательством жизни. Их жизни. Их любви. Их будущего».

«Они лежали в темноте, обнявшись, и слушали, как бьются их сердца — почти в унисон. И между этими ударами, в тишине, рождалась новая жизнь. Не та, что внутри живота — та, что между ними. Жизнь, которая называется «семья».»

***

Через три недели лечения в клинике Доктора Хаоса Тэхена выписали. Он выглядел лучше — не таким бледным, не таким исхудавшим. Щёки порозовели, в глазах появился блеск, которого не было месяц. Чонгук держал его под руку, когда они выходили из больницы, словно боялся, что тот упадёт. — Я же говорил, я крепкий орешек, — усмехнулся Тэхен, щурясь на солнце. — Ты — грецкий орех, который треснул, но не сломался, — ответил Чонгук. — И я буду носить тебя на руках до самых родов. — Только попробуй, — Тэхен шлёпнул его по плечу. — Я не инвалид. Дома их ждала мать — с пирогами, с чистыми простынями, с молитвой на устах. Она обняла Тэхена так крепко, что он охнул. — Не души, мама, — сказал он. — Я хрупкий. — Ты — Альфа S класса, — напомнила она. — Самый нехрупкий из всех. — Альфа S класса, который беременен, — поправил Тэхен. — Это делает меня хрупким, как китайский фарфор. Чонгук засмеялся, но в смехе не было веселья — только облегчение. Тэхен жив. Тэхен дома. Тэхен улыбается. Всё хорошо. Но хорошо продлилось недолго. Через пять дней после выписки Тэхен проснулся с температурой. Сначала небольшой — 37,5. Чонгук дал ему жаропонижающее, успокоил. Через час температура подскочила до 39. Тэхен начал бредить — бормотал что-то о лекциях, о студентах, о том, что опоздал на семинар. — Тэхен, проснись, — Чонгук тряс его за плечо. — Ты не на работе. Ты дома. Ты болен. — Я не болен, — Тэхен открыл мутные глаза. — Я просто... устал. Он потерял сознание. Чонгук закричал, вызвал скорую. Врачи приехали быстро, поставили капельницу, сбили температуру. Сказали, что это реакция на гормоны — организм Альфы отторгает плод. — Нужно ложиться в больницу, — сказал врач. — Надолго. — Нет, — Тэхен, пришедший в себя, покачал головой. — Не хочу в больницу. Там пахнет смертью. — Ты умрёшь, если не ляжешь, — жёстко сказал врач. — Тогда пусть умираю дома, — ответил Тэхен. Чонгук сжал его руку так, что побелели костяшки. — Ты не умрёшь, — сказал он. — Мы едем к другому врачу. К тому, который может всё. Я знаю одного. В Пусане. Старый профессор, который вылечил моего отца. Он поможет. — Пусан — это несколько часов на машине, — сказал Тэхен. — Я не доеду. — Доедешь, — Чонгук уже собирал вещи. — Я поведу аккуратно. Я положу тебя на заднее сиденье. Я буду держать тебя за руку. Ты не умрёшь. Я не позволю. Мать смотрела на них, прижимая платок к лицу. — Я поеду с вами, — сказала она. — Нет, мама, — Чонгук покачал головой. — Ты останешься здесь, приготовишь дом к нашему возвращению. С ребёнком. Мы вернёмся втроём. — Обещай, — сказала она, глядя ему в глаза. — Обещай, что привезёшь его живым. — Обещаю, — сказал Чонгук. Он не сказал, что готов умереть сам, если Тэхен не выживет.

***

Машина ехала по ночной трассе. Чонгук вёл сосредоточенно, не превышая скорость, но и не мешкая. Тэхен лежал на заднем сиденье, укрытый пледом, с капельницей, которую Чонгук предусмотрительно захватил из клиники. Рядом — запас воды, лекарства, термос с бульоном. — Как ты? — каждые полчаса спрашивал Чонгук, глядя в зеркало заднего вида. — Живой, — отвечал Тэхен. — Ещё живой. На третьем часу пути Тэхен застонал — громко, отчаянно. — Чонгук, остановись. Меня тошнит. Чонгук съехал на обочину, выскочил из машины, открыл заднюю дверь. Тэхен скрючился, его вырвало — жёлчью, потому что есть было нечего. — Всё хорошо, — Чонгук держал его за плечи, вытирал лицо влажными салфетками. — Всё хорошо. Скоро приедем. — Я не доеду, — прошептал Тэхен. — Чувствую. Моё тело сдаётся. — Твоё тело — это моя территория, — сказал Чонгук, глядя ему в глаза. — Я энигма. Я имею власть над твоими феромонами, над твоими инстинктами, над твоим телом. Я приказываю тебе: живи. — Это не работает так, — усмехнулся Тэхен, даже в таком состоянии сохраняя чувство юмора. — А я попробую, — ответил Чонгук. Он поцеловал его в лоб, закрыл дверь, сел за руль. И повёл машину дальше — в темноту, в неизвестность, в надежду. Они приехали в Пусан в шестом часу утра. Профессор Кан — старый седой мужчина с умными глазами и руками хирурга — ждал их у ворот частной клиники. Он сам вышел, помог перенести Тэхена на каталку, сам вёл в операционную. — Что с ним? — спросил Чонгук, не отходя ни на шаг. — Отторжение плода на фоне гормонального дисбаланса, — ответил профессор. — Организм Альфы не принимает ребёнка, потому что ребёнок — Альфа. Две Альфы в одном теле — это война. — Война? — переспросил Чонгук. — Ребёнок внутри него — тоже Альфа S класса, — сказал профессор. — Он сильный. Он борется за жизнь. А организм Тэхена борется против него. Это как две армии на одном поле боя. И проиграть может и тот, и другой. — Спасите их обоих, — сказал Чонгук. — Постараюсь, — ответил профессор и скрылся за дверью операционной.

***

Чонгук сидел в коридоре на холодном полу, прислонившись спиной к стене. Напротив горела красная лампа — «Операция идёт». Он смотрел на неё и не мигал. Телефон завибрировал. Чимин. — Как вы? — спросил друг. — Тэхен в порядке? — Его оперируют, — ответил Чонгук, и голос его был пустым. — В Пусане. Профессор Кан. Он сказал, что ребёнок — Альфа S класса, и они воюют друг с другом. — Боже, — выдохнул Чимин. — Я приеду. Скажи адрес. — Не надо, — Чонгук покачал головой. — Не нужно никому. Я сам справлюсь. — Ты не справляешься, — сказал Чимин. — Я слышу по голосу. Ты на грани. — Если он умрёт, — сказал Чонгук, и голос его дрогнул, — я умру вместе с ним. В трубке повисла тишина. Чимин молчал долго — так долго, что Чонгук подумал, что связь прервалась. — Успокойся, — наконец сказал Чимин, и голос его был ровным, хотя сам он в эту секунду сидел на корточках у себя в квартире и дрожал от страха. — Всё будет хорошо. — Ты не знаешь, — ответил Чонгук. — Знаю, — Чимин соврал. — Потому что хуже уже некуда. А если хуже некуда — значит, дальше только лучше. — Ты не врач, — усмехнулся Чонгук безрадостно. — Я бета, — сказал Чимин. — Мы, беты, оптимисты. Потому что нам не нужно тратить энергию на гоны и течки. Мы просто верим. И ты поверь. Ради него. Ради ребёнка. Ради себя. — Я попробую, — прошептал Чонгук. — Не пробуй. Делай, — ответил Чимин. — Жди. И верь. Они попрощались. Чонгук уронил телефон на пол и закрыл глаза. «Верь, — сказал он себе. — Верь, как тогда, когда ты ждал его у двери. Верь, как тогда, когда он сказал, что любит тебя. Верь, как тогда, когда вы ставили метку. Верь». Красная лампа горела ещё три часа.

***

Дверь операционной открылась. Вышел профессор Кан — без шапочки, без маски, с уставшим, но довольным лицом. — Живы оба, — сказал он. — Ребёнок крепкий. Тэхен — тоже. Мы перелили ему кровь, стабилизировали гормоны, убрали отторжение. Он будет жить. Чонгук рухнул на колени. Буквально — ноги подкосились, и он упал, как подкошенный, прямо на холодный кафельный пол. — Спасибо, — прошептал он. — Спасибо, спасибо, спасибо. — Не меня благодари, — профессор помог ему подняться. — Благодари его. Он боролся. Он не сдался. Таких сильных Альф я не встречал. Чонгук зашёл в палату. Тэхен лежал на кровати, бледный, с капельницами, с датчиками на груди. Но глаза его были открыты — мутные, уставшие, но живые. — Ты здесь, — сказал Тэхен, и голос его был слабым, как шёпот. — Я всегда здесь, — Чонгук сел на край кровати, взял его за руку. — Ты как? — Как будто меня переехал грузовик, — ответил Тэхен. — Но живой. — Ребёнок тоже, — Чонгук положил руку ему на живот. — Профессор сказал, он крепкий. Как ты. — Он Альфа, — сказал Тэхен. — Как я. Маленький упрямец, который решил устроить войну внутри меня. — Ты выиграл войну, — улыбнулся Чонгук. — Мы выиграли, — поправил Тэхен. Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было всё — страх, боль, надежда, любовь. — Больше никогда, — сказал Чонгук. — Я больше никогда не позволю тебе рисковать. — Ты не можешь это контролировать, — ответил Тэхен. — Но можешь быть рядом. Как сейчас. — Я буду рядом, — Чонгук поцеловал его в лоб. — Всегда.

***

Беременность после лечения в Пусане пошла как по маслу. Тэхен окреп, ребёнок рос, и через четыре месяца, на тридцать восьмой неделе, начались схватки. Это было не похоже на роды у омег. У Альф нет родовых путей в привычном смысле — ребёнок должен был появиться через кесарево сечение. Но схватки — они были. Жестокие, выворачивающие, такие, что Тэхен кричал — впервые за всю беременность он кричал от боли. — Дыши, — говорил Чонгук, сжимая его руку. — Дыши, как учили. — Я не могу дышать, — Тэхен выгибался на кровати. — Он разрывает меня изнутри. — Он не разрывает, он рождается, — Чонгук вытирал пот с его лба. — Ты сильный. Ты справишься. В операционную их завезли вместе — Чонгук настоял. Он стоял за ширмой, но держал Тэхена за руку, пока врачи делали своё дело. — Я вижу головку, — сказал профессор Ли. — Ещё немного. — Чонгук, — прошептал Тэхен, и глаза его были полны слёз. — Если я умру... — Не смей, — перебил Чонгук. — Не смей даже думать об этом. Ты не умрёшь. Ты будешь жить. Мы будем растить его вместе. — Обещай, — сказал Тэхен. — Обещаю, — ответил Чонгук. И в этот момент раздался крик — громкий, требовательный, невероятный. Крик нового человека. Крик их сына. — Мальчик, — сказал профессор, вытирая маленькое тельце. — Здоровый, крепкий Альфа. Поздравляю. Чонгук смотрел на ребёнка — красного, сморщенного, с кулачками, сжатыми в ярости — и не мог поверить. Это их сын. Маленький кусочек их любви, который теперь жил своей жизнью. — Дай мне, — прошептал Тэхен, протягивая руки. Ребёнка положили ему на грудь. Маленькое тельце прижалось к теплу, маленькие пальчики схватили за палец. Тэхен смотрел на него и плакал — тихо, беззвучно. — Привет, малыш, — сказал он. — Я твой папа. А это твой второй папа. Чонгук наклонился, поцеловал Тэхена в висок, потом поцеловал сына в макушку — невесомо, боясь повредить. — Как мы его назовём? — спросил он. — Джин, — сказал Тэхен. — Ким Джин. В честь моего деда. Он был таким же упрямым. — Ким Джин, — повторил Чонгук, пробуя имя на вкус. — Хорошее имя. Сильное. — Как его отец, — сказал Тэхен. — Как оба его отца, — ответил Чонгук. Они смотрели на сына — на этого маленького Альфу, который едва открыл глаза и уже требовал внимания, — и чувствовали, что жизнь удалась. Что все страхи, все боли, все слёзы были не зря. Что ради этого момента стоило пройти через ад.

***

Через неделю их выписали. Тэхен шёл сам — медленно, осторожно, прижимая к груди маленький свёрток. Чонгук шёл рядом, готовый подхватить в любую секунду. Мать ждала у выхода — с цветами, с шампанским (безалкогольным для Тэхена), со слезами на глазах. — Дай посмотрю, — сказала она, протягивая руки. Она взяла внука — осторожно, как хрупкую драгоценность, — и заплакала. — Здравствуй, Ким Джин, — прошептала она. — Твои дедушка с бабушкой на небесах гордятся тобой. И я горжусь. Ты — чудо. — Он — чудо, — согласился Тэхен. — Как и его отец. Оба. Чонгук обнял его за плечи. — Поехали домой, — сказал он. — Там нас ждёт кровать, мягкие подушки и тишина. Или не тишина, потому что этот маленький Альфа, кажется, умеет только кричать. — Он умеет ещё спать, — возразил Тэхен. — И есть. И писать. Много писать. — Как все Альфы, — усмехнулся Чонгук. — Как все Альфы, — согласился Тэхен. Они сели в машину — Тэхен с ребёнком на заднем сиденье, Чонгук за рулём, мать рядом с ним. И поехали домой — в ту самую квартиру на двадцатом этаже, где всё начиналось. Где Чонгук притворялся омегой. Где Тэхен узнал правду. Где они полюбили друг друга — сначала во сне, потом наяву. — Знаешь, — сказал Тэхен, глядя в окно на убегающий Пусан. — Я не жалею ни о чём. О лжи. О страхе. О боли. Всё это привело меня сюда. К тебе. К нему. — Я тоже не жалею, — ответил Чонгук. — Даже когда притворялся. Даже когда боялся. Потому что знал: рано или поздно ты увидишь меня настоящего. И не отвернёшься. — Я не отвернулся, — Тэхен посмотрел на сына, который спал у него на руках, надув губки. — И никогда не отвернусь. Они ехали домой — в осенний Сеул, в золотую листву, в тихое счастье. А в машине играла тихая музыка, и пахло кедром, мускусом, грозой и чем-то ещё — чем-то новым, чем-то сладким и чистым. Запахом новой жизни.

***

«— Если он умрёт, я умру вместе с ним, — сказал Чонгук в телефонную трубку. Чимин молчал, потому что знал: энигмы не блефуют. И молился всем богам, которых не знал, чтобы Тэхен выжил. Ради себя. Ради Чонгука. Ради ребёнка, который ещё не родился, но уже стал смыслом их жизни».

«Дорога в Пусан была длиной в шесть часов. Но для Чонгука она длилась вечность — каждую минуту он боялся, что сердце Тэхена остановится. Он сжимал руль так, что костяшки побелели, и шептал: “Живи. Пожалуйста, живи”. И Тэхен жил. Потому что даже в бреду, даже на грани смерти, он слышал этот шёпот».

«— Ты выиграл войну, — сказал Чонгук. — Мы выиграли, — поправил Тэхен. И в этом “мы” было больше силы, чем в любом оружии. Потому что любовь — это единственное, что побеждает даже смерть».

«Крик новорождённого разорвал тишину операционной — громкий, требовательный, невероятный. Чонгук смотрел на маленькое красное тельце и не верил, что этот комочек жизни — их сын. Их маленькое чудо. Их награда за все страдания».

«— Он Альфа, — сказал Тэхен, глядя на сына. — Как я. Маленький упрямец.

— Он похож на тебя, — ответил Чонгук. — Такой же красивый. И такой же громкий. — Это ты громкий, — возразил Тэхен. — Я тихий.

— Ты профессор, — усмехнулся Чонгук. — Вы, профессора, не умеете быть тихими».

«Они ехали домой — в осенний Сеул, в золотую листву, в тихое счастье. А в машине пахло кедром, мускусом, грозой и чем-то ещё — чем-то новым, чем-то сладким и чистым. Запахом новой жизни. Запахом их семьи».

«Мать смотрела на внука и плакала. Не от горя — от счастья. Потому что этот маленький Альфа, который сжимал её палец, был доказательством того, что любовь существует. Даже между теми, кого природа разделила. Даже между Альфой и энигмой. Даже между профессором и студентом. Любовь всегда находит путь».