Somnium

Ким Джину исполнилось шесть месяцев, когда Чонгук впервые задумался о работе. Тэхен всё ещё восстанавливался после родов — хотя врачи говорили, что он здоров, организм Альфы, пережившего беременность, требовал времени. Пять лет, сказал профессор Ли на последнем осмотре. Пять лет никаких попыток зачать второго ребёнка. Тэхен тогда побледнел, Чонгук сжал его руку. — Пять лет — это не вечность, — сказал он. — Мы подождём. — А если я захочу раньше? — спросил Тэхен. — Тогда я запру тебя в подвале, — усмехнулся Чонгук. — Шучу. Но рисковать твоей жизнью я больше не позволю. Ни ради кого. Джин спал в коляске, надув губки, и Тэхен смотрел на него с такой нежностью, что у Чонгука сжималось сердце. Он любил их обоих — до безумия, до страха, до готовности убивать. Но любовь не платила за квартиру и не покупала детское питание. Чонгук устроился в частное детективное агентство, специализирующееся на феромонных экспертизах. Работа была интересной — анализ запахов, идентификация преступников, консультации для полиции. И платили хорошо. Но был один нюанс: в агентстве работали омеги. Молодые, красивые, пахнущие сладко и приторно. Они вились вокруг Чонгука, как мухи вокруг мёда — потому что он был энигмой, и даже скрывая свою природу за блокираторами, он притягивал их как магнит. — Господин Чонгук, вы сегодня прекрасно выглядите, — щебетала омега по имени Хэвон, наклоняясь к его столу так, чтобы показать декольте. — Спасибо, — отвечал Чонгук, не поднимая головы от бумаг. — У вас есть пара? — не унималась она. — Есть. И ребёнок, — коротко ответил он, показывая фотографию Джина на телефоне. Хэвон скисла, но не отстала. Через неделю она «случайно» коснулась его плеча, оставляя запах своей ванили. Чонгук не придал значения — вытер рукавом, поставил блокиратор на максимум. Но запах въелся в одежду, в кожу, в волосы. Домой он вернулся поздно. Тэхен кормил Джина, сидя на диване, и поднял голову, когда Чонгук вошёл. — Ты пахнешь, — сказал он, и голос его был ледяным. — Чем? — Чонгук скинул куртку, повесил на вешалку. — Ванилью, — Тэхен передал Джина Чонгуку, встал, подошёл ближе. — Чужой ванилью. Омежьей. Сладкой. Приторной. — Хэвон, коллега, — Чонгук взял сына, прижал к груди. — Она просто коснулась плеча. Ничего серьёзного. — Она касалась тебя, — Тэхен шагнул вперёд, и его феромоны — кедр и мускус — стали агрессивными, требовательными. — Ты позволил ей касаться тебя. — Я не позволил, она сделала это сама, — Чонгук попятился. — Тэхен, ты перегибаешь. — Я перегибаю? — Тэхен повысил голос. Джин захныкал, чувствуя напряжение. — Ты приходишь домой, пахнешь чужой омегой, и говоришь, что я перегибаю? — Я не могу контролировать, кто ко мне прикасается, — Чонгук попытался успокоить Джина, но тот уже плакал в голос. — Я работаю, Тэхен. Я зарабатываю деньги. Для нас. Для него. — Мне не нужны деньги, если ты будешь приходить домой с запахом других, — Тэхен выхватил Джина из его рук, прижал к себе. — Я сам заработаю. Я найду работу. — Ты не можешь работать, тебе нужен покой, — сказал Чонгук. — Врачи сказали... — К чёрту врачей! — закричал Тэхен. — К чёрту твою работу! Я не хочу, чтобы ко мне домой приходил энигма, который пахнет так, будто только что вылез из постели с омегой! Чонгук замер. Эти слова ударили больнее, чем пощёчина. — Ты серьёзно? — спросил он тихо. — Ты думаешь, я способен на такое? После всего, что мы пережили? — Я не знаю, на что ты способен, — Тэхен выдохнул, пытаясь успокоиться. — Я знаю только, что я ревную. До скрежета зубов. До тошноты. И не могу с этим справиться. Чонгук шагнул к нему, обнял — осторожно, чтобы не придавить Джина. — Прости, — сказал он. — Я не хотел. Я буду смывать запах. Я буду носить сменную одежду. Я попрошу Хэвон держаться подальше. Только не кричи на меня при сыне. Он чувствует твой страх. Тэхен закрыл глаза, прижался щекой к груди Чонгука. — Я боюсь, — признался он. — Боюсь, что ты найдёшь кого-то лучше. Моложе. Без шрамов на душе. Без ребёнка на руках. — Ты — лучшее, что было в моей жизни, — Чонгук поцеловал его в макушку. — Ты и Джин. Вы — моя семья. Никакая омега из агентства не заменит вас. Даже если будет пахнуть амброзией. — Обещай, — сказал Тэхен. — Обещай, что не променяешь нас. — Обещаю, — ответил Чонгук. — На всю жизнь. Они простояли так несколько минут, пока Джин не уснул, убаюканный теплом двух отцов. А потом Чонгук отнёс сына в кроватку, вернулся к Тэхену и сказал: — Теперь иди в душ. Я смою этот запах. И ты поможешь мне. — Чем? — спросил Тэхен. — Своим запахом, — Чонгук улыбнулся. — Кедром и мускусом. Единственным, который я хочу чувствовать.

***

Через неделю они поехали к профессору Кан на плановый осмотр. Джин остался с матерью Тэхена — бабушка обожала внука и была готова нянчиться с ним сутками. Профессор Кан изучил анализы, покачал головой. — Гормоны стабильны, — сказал он. — Но я настоятельно рекомендую воздержаться от новой беременности минимум пять лет. Ваш организм ещё не восстановился полностью. Риск летального исхода — семьдесят процентов. Тэхен побледнел. — А через пять лет? — Риск снизится до тридцати, — ответил профессор. — Всё равно высоко, но уже не смертельно. — Я не хочу рисковать, — сказал Чонгук, сжимая руку Тэхена. — Ни через пять лет, ни через десять. Один ребёнок — уже чудо. Мы не будем испытывать судьбу. — Это моё тело, — возразил Тэхен. — Моё решение. — И моя жизнь, — ответил Чонгук. — Потому что если ты умрёшь, я не выживу. Джин останется сиротой. Ты этого хочешь? Тэхен замолчал. Он не хотел. Он хотел жить. Хотел растить сына. Хотел видеть, как Чонгук седеет рядом с ним. — Хорошо, — сказал он. — Подождём. Пять лет. — А потом посмотрим, — добавил Чонгук, давая ему надежду. — Может быть, медицина шагнёт вперёд. Может быть, риск станет ниже. Мы не закрываем дверь. Просто не ломимся в неё с разбегу. Профессор Кан улыбнулся. — Мудрое решение, — сказал он. — Берегите друг друга. И не забывайте: любовь — это не только страсть, но и ответственность. Они вышли от врача, держась за руки. Осенний ветер трепал волосы Тэхена, и он вдруг почувствовал странное спокойствие. — Пять лет, — сказал он. — Долгий срок. — Пролетит незаметно, — ответил Чонгук. — Пока будем растить Джина, менять подгузники, учить его ползать, ходить, говорить. У нас будет куча дел. — А потом? — спросил Тэхен. — А потом решим, — Чонгук поцеловал его в щёку. — Вместе.

***

Джин рос не по дням, а по часам. В год он уже ходил, в два — говорил предложениями, в три — командовал. Игрушки? Его. Внимание пап? Его. Печенье? Тоже его. — Папа, — сказал он однажды Тэхену, уперев руки в бока. — Ты сидишь на моём месте. — Это диван, Джин, — ответил Тэхен. — У дивана нет хозяина. — Есть, — Джин надул губы. — Я хозяин. Чонгук, который варил кофе на кухне, фыркнул. — Весь в тебя, — сказал он. — Такой же упрямый. — Я не упрямый, — возразил Тэхен. — Я целеустремлённый. — Ты упрямый, как баран, — усмехнулся Чонгук. — И Джин такой же. Джин, услышав слово «баран», обиделся и убежал в свою комнату, хлопнув дверью. Тэхен вздохнул, пошёл за ним. — Джин, открой дверь. — Нет, — донеслось из-за двери. — Я куплю тебе мороженое, — сказал Тэхен. — Какое? — голос Джина стал заинтересованным. — Шоколадное. — И ванильное? — И ванильное. Дверь открылась. Джин стоял на пороге, скрестив руки на груди, и смотрел на отца с высоты своего трёхлетнего роста. — Папа, ты должен меня слушаться, — сказал он. — Потому что я Альфа. Как ты. — Я старше, — ответил Тэхен. — Поэтому ты слушаешься меня. — А папа Чонгук слушается тебя? — спросил Джин. — Иногда, — усмехнулся Тэхен. — Я хочу, чтобы он слушался меня, — Джин нахмурился. — Он слушается только маму, — сказал Тэхен, имея в виду бабушку. — А я хочу маму, — капризно протянул Джин. — У тебя есть две папы, — Тэхен присел на корточки, посмотрел ему в глаза. — Мы тебя любим. Очень сильно. Но ты не можешь командовать нами. Мы взрослые, а ты маленький. Когда вырастешь — будешь командовать своими подчинёнными. А пока — слушайся. Джин задумался. Потом кивнул, обнял Тэхена за шею. — Хорошо, папа. Я буду слушаться. Но когда я вырасту, я стану главным. — Посмотрим, — улыбнулся Тэхен. Чонгук, стоявший в коридоре, улыбался, глядя на них. Вот оно — счастье. Шумное, капризное, с истериками из-за мороженого и хлопаньем дверей. Но настоящее. Их счастье.

***

Когда Джину исполнилось четыре, он начал ревновать Чонгука к Тэхену. Вернее, Тэхена к Чонгуку. Малыш не мог поделить внимание второго папы. — Папа Чонгук, иди ко мне! — кричал Джин, когда Чонгук обнимал Тэхена. — Сейчас, сынок, — отвечал Чонгук. — Нет, сейчас! — Джин тянул его за руку, оттаскивая от Тэхена. Тэхен смотрел на это с усмешкой. — Он ревнует, — сказал он. — Как я когда-то. — К кому? — спросил Чонгук. — К омегам на твоей работе, — напомнил Тэхен. — Только теперь мой соперник — наш сын. — Глупости, — отмахнулся Чонгук. — Он просто ребёнок. — Ребёнок, который хочет владеть тобой полностью, — Тэхен покачал головой. — Это Альфа. Они собственники. Чонгук вздохнул, посадил Джина на колени. — Сынок, — сказал он. — Я люблю тебя. И я люблю папу Тэхена. Вас обоих. Вы не должны делить меня. У меня хватит любви на всех. — Больше любви? — спросил Джин, подозрительно щурясь. — Бесконечно много, — ответил Чонгук. — Как звёзд на небе. Джин посмотрел в окно — было утро, звёзд не видно. Он нахмурился, подумал, потом кивнул. — Ладно, — сказал он. — Но сначала я. — Хорошо, — согласился Чонгук. — Сначала ты. Тэхен закатил глаза, но внутри у него всё таяло от умиления. Маленький Альфа, который ещё не умеет читать, но уже умеет торговаться. Вылитый Чонгук.

***

Прошёл год. Джину исполнилось пять. Чонгук работал в том же агентстве, и Хэвон, которая так и не оставила попыток привлечь его внимание, перешла к более агрессивным методам. Однажды она «случайно» пролила кофе на его рубашку и вызвалась помочь отстирать — прямо на рабочем месте, расстёгивая пуговицы. Чонгук отстранился, сказал: «Я сам». Но запах — её ваниль, смешанная с кофеином и потом — въелся в кожу. Он не успел смыть его до конца, потому что вечером его вызвали на срочное задание — анализ запаха с места преступления. Домой он вернулся за полночь. Тэхен не спал — сидел на кухне, сжимая чашку остывшего чая. — Ты пахнешь, — сказал он, как тогда, в первый раз. — Ванилью. И кофе. И ещё чем-то... интимным. — Хэвон пролила кофе, — устало сказал Чонгук. — Я отстранился. Ничего не было. — Ты пахнешь её потом, — Тэхен встал, подошёл к нему. — Я знаю этот запах. Я сам пах так после близости с тобой. — Тэхен, прекрати, — Чонгук повысил голос. — Ты параноик. Я работаю. Я не сплю с ней. Я вообще ни с кем не сплю, кроме тебя, уже который год. И я устал доказывать, что я тебе верен. — Тогда уволься, — сказал Тэхен. — Что? — Уволься, — повторил Тэхен. — Найди другую работу. Где не будет омег, которые лезут к тебе в штаны. — Ты не имеешь права указывать мне, где работать, — Чонгук шагнул к нему. — Я содержу эту семью. Я плачу за квартиру, за еду, за сад Джина. Ты сидишь дома и... Он замолчал, потому что понял, что сказал лишнее. Тэхен побледнел. — Сижу дома? — переспросил он. — Потому что я восстанавливаюсь после того, как родил твоего сына? Потому что моё тело до сих пор не пришло в норму? Потому что я чуть не умер, рожая его? — Я не это имел в виду, — Чонгук попытался взять его за руку, но Тэхен отшатнулся. — Ты имел в виду именно это, — Тэхен отвернулся, сжал кулаки. — Ты считаешь, что я обуза. Что я не работаю, не зарабатываю, не приношу пользы. — Я так не считаю, — голос Чонгука стал тихим. — Ты — самое ценное, что у меня есть. Я просто устал. Устал от ревности, от недоверия, от того, что ты каждую минуту ждёшь от меня предательства. — Я не жду, — Тэхен обернулся. — Я боюсь. Это разные вещи. — Бойся, но не обвиняй, — Чонгук подошёл, осторожно коснулся его плеча. — Я люблю тебя. Я никогда не изменю. Но если ты продолжишь меня подозревать — мы разрушим то, что строили годами. Тэхен закрыл глаза, выдохнул. — Прости, — сказал он. — Я знаю, что это нелогично. Я знаю, что ты верен. Но когда я чувствую чужой запах на тебе — внутри всё переворачивается. Мой Альфа сходит с ума. — Тогда давай договоримся, — Чонгук обнял его. — Я буду смывать запахи. Я буду носить сменную одежду. Я буду мыть руки после каждого контакта с коллегами. А ты... ты постараешься мне верить. Хотя бы немного. — Постараюсь, — кивнул Тэхен. Они простояли так несколько минут, а потом из спальни донёсся голос Джина: — Папы, вы опять ссоритесь? Я слышал крики. — Нет, сынок, — ответил Чонгук, улыбаясь. — Мы миримся. — Миритесь тихо, — сказал Джин. — Я спать хочу. Тэхен рассмеялся — сквозь слёзы, сквозь обиду, сквозь усталость. — Он весь в тебя, — сказал он. — Командир. — Весь в нас, — поправил Чонгук.

***

«— Я не хочу, чтобы ко мне домой приходил энигма, который пахнет так, будто только что вылез из постели с омегой, — сказал Тэхен. Чонгук посмотрел на него и вдруг улыбнулся.

— Если бы я лез из постели, я бы пах не ванилью. Я бы пах тобой. Только тобой. Всегда».

«Пять лет ожидания — это не приговор, а передышка. Время, чтобы научиться ценить то, что есть, а не то, что могло бы быть. Время, чтобы растить сына, менять подгузники, читать сказки на ночь. Время, чтобы любить — без страха, без спешки, без оглядки на риск».

«— Ты не имеешь права указывать мне, где работать, — сказал Чонгук, и эти слова повисли между ними, как лезвие. Тэхен смотрел на него и понимал: страх — плохой советчик. Страх заставляет говорить то, чего не думаешь. Страх разрушает то, что строилось годами. И только любовь может склеить осколки».

«Джин стоял на пороге, скрестив руки на груди, и требовал мороженого. В свои пять лет он уже был настоящим Альфой — упрямым, громким, несговорчивым. Тэхен смотрел на него и видел Чонгука. Того самого, который притворялся омегой, но внутри всегда был бурей».

«— Ты пахнешь её потом, — сказал Тэхен. — Я знаю этот запах. Я сам пах так после близости с тобой.

— Это был кофе, — ответил Чонгук. — Кофе и усталость. И если ты не веришь мне на слово — то чему ты веришь?»

«— Миритесь тихо, — сказал Джин из спальни. Тэхен рассмеялся — сквозь слёзы, сквозь обиду, сквозь усталость. — Он весь в тебя, — сказал он. — Командир. — Весь в нас, — поправил Чонгук. И в этом коротком диалоге было больше любви, чем в любых клятвах».

«Они стояли в коридоре, обнявшись, пахнущие чужими запахами и собственной болью. Но сквозь ваниль и кедр пробивалось что-то другое — запах дома, запах семьи, запах того, что не смывается никакими блокираторами. Запах любви. Их любви».

***

Это случилось в обычный вторник. Джин был в детском саду, Тэхен работал над новой статьёй дома, а Чонгук, как всегда, сидел в своём кабинете в агентстве, разбирая феромонные образцы. Внезапно пол под ногами задрожал. Сначала слабо, потом сильнее, потом — так, что посыпалась штукатурка с потолка. — Землетрясение! — закричал кто-то в коридоре. Чонгук вскочил, рванул к выходу, но не успел. Балка перекрытия рухнула прямо перед ним, отрезая путь. Второй удар — и стена пошла трещинами. Чонгук упал, ударился головой, потерял сознание. А потом здание сложилось, как карточный домик, погребая под обломками десятки людей. Чонгук очнулся в темноте. Голова раскалывалась, левая рука не двигалась, а грудь сдавливало так, что каждый вздох отдавался болью. Он попытался пошевелиться — и закричал от боли, потому что нога была зажата бетонной плитой. «Тэхен, — подумал он. — Джин. Я не могу умереть. Я обещал». Он лежал в темноте, слушая, как где-то далеко воют сирены, и считал минуты. Пять, десять, двадцать, час. Когда спасатели наконец добрались до него, он был в сознании, но бледен как мел. — Держитесь, — сказал один из них. — Мы вытащим вас. — Позвоните моему парню, — прошептал Чонгук, называя номер Тэхена. — Скажите ему... что я люблю его. И что я вернусь. Он потерял сознание снова, когда его вытаскивали из-под завалов.

***

Тэхен узнал о землетрясении из новостей. Он сидел за ноутбуком, когда в углу экрана выскочило сообщение: «В центре Сеула обрушилось здание из-за подземных толчков. Есть жертвы и пострадавшие». Он не сразу понял, что это здание того самого агентства, где работал Чонгук. А когда понял — у него подкосились ноги. — Чонгук, — прошептал он, хватаясь за стол. Он набрал номер — не отвечал. Ещё раз — не отвечал. Десять раз — молчание. Тогда он позвонил в агентство — никто не поднимал трубку. Паника накрыла его с головой — липкая, удушающая, знакомая по тем дням, когда он сам лежал на операционном столе. «Если он умрёт, я умру вместе с ним», — вспомнились ему слова Чонгука, сказанные когда-то Чимину. И теперь Тэхен понимал их значение. Без Чонгука не было жизни. Не было смысла. Не было ничего. Он схватил ключи, выбежал из дома. Джин был в детском саду — слава богу, не видел, как его отец сходит с ума. Тэхен мчался к месту трагедии, но дороги были перекрыты, и он не мог пробиться сквозь толпу. — Пожалуйста, — кричал он полицейским. — Мой парень там! Он в этом здании! Пустите меня! — Нельзя, — отвечали ему. — Идут спасательные работы. Тэхен упал на колени прямо на асфальте и заплакал. Впервые за долгое время — на людях, не скрываясь, не стесняясь. Он плакал, потому что боялся. Боялся так, как не боялся даже собственной смерти. Через два часа ему позвонили. Неизвестный номер. — Ким Тэхен? — спросил голос на том конце. — Ваш партнёр, Чон Чонгук, найден. Он жив, но в критическом состоянии. Его везут в клинику профессора Кан в Пусане. Приезжайте. Тэхен не помнил, как сел в машину, как ехал шесть часов, не останавливаясь, не замечая ни светофоров, ни камер. Он просто вёл, сжимая руль, и повторял: «Живи. Пожалуйста, живи. Я не могу без тебя».

***

Чонгук лежал в реанимации. Его тело было изранено — переломы, внутренние кровотечения, сотрясение мозга. Но самое страшное было не это. Самое страшное — потеря крови. Энигмы — редкие существа, их кровь уникальна. Переливание от обычного человека невозможно — начнётся отторжение, которое убьёт быстрее, чем раны. — Нам нужна кровь энигмы, — сказал профессор Кан, встретив Тэхена в коридоре. — Или кровь его пары. Того, кто помечен им. Вы помечены? — Да, — кивнул Тэхен. — Он пометил меня. Но я Альфа. Моя кровь... — Может подойти, — перебил профессор. — Метка создаёт связь. Ваши феромоны синхронизированы, ваши тела адаптированы друг к другу. Шанс невелик — около тридцати процентов, — но это единственный шанс. Других энигм мы не найдём вовремя. — Берите, — сказал Тэхен, закатывая рукав. — Всю, сколько нужно. — Вы ослаблены после беременности, — напомнил профессор. — Если мы возьмём слишком много, вы можете не выдержать. — Мне плевать, — твёрдо сказал Тэхен. — Спасайте его. Даже если я умру — спасайте. Без него мне не нужна жизнь. Профессор посмотрел на него долгим взглядом, потом кивнул. — Готовьте обоих к переливанию. Операция длилась пять часов. Тэхен лежал рядом с Чонгуком, и его кровь — кедровая, альфийская, но уже изменённая меткой — текла по трубкам в тело энигмы. Он смотрел на бледное лицо Чонгука, на его закрытые глаза, на капельницы и датчики, и шептал: — Возвращайся. Пожалуйста. Джин ждёт тебя. Я жду. Мы не можем без тебя. Чонгук не отвечал. Его сердце билось слабо, но билось. — Ещё немного, — сказал профессор. — Ещё немного, и он выкарабкается. В какой-то момент сердце Чонгука остановилось. Монитор запищал, врачи забегали, закричали: «Дефибриллятор!» Тэхен смотрел на эту суету и чувствовал, как его собственное сердце разрывается на части. «Нет, — подумал он. — Нет, только не это. Ты не можешь уйти. Ты обещал. Ты обещал быть рядом. Всегда». Он сжал руку Чонгука — холодную, неподвижную — и прошептал: — Если ты умрёшь, я умру вместе с тобой. Я не шучу. Я последую за тобой. Потому что без тебя мне не нужен этот мир. Монитор запищал снова — сердце забилось, сначала слабо, потом сильнее, потом ровно, как надо. Врачи выдохнули. — Жив, — сказал профессор. — Он жив. Тэхен закрыл глаза и потерял сознание — от облегчения, от потери крови, от всего сразу.

***

Чонгук очнулся через двое суток. Он лежал в палате, опутанный трубками и проводами, и первое, что он увидел, было лицо Тэхена — бледное, исхудавшее, с красными глазами. — Ты здесь, — прошептал Чонгук, и голос его был слабым, как умирающий ветер. — Я всегда здесь, — ответил Тэхен, сжимая его руку. — Я никуда не уходил. — Я скучал по тебе, — сказал Чонгук, и в этих словах было столько тоски, столько боли, столько любви, что Тэхен заплакал. — Я тоже скучал, — ответил он. — Ты был без сознания двое суток. Я думал, ты умрёшь. — Я не могу умереть, — Чонгук слабо улыбнулся. — Я обещал. Ты, Джин, мать... вы ждёте меня дома. Я должен вернуться. — Ты вернулся, — Тэхен поцеловал его в лоб. — Ты живой. Это главное. Чонгук закрыл глаза, собираясь с силами. — А Джин? — спросил он. — Он знает? — Нет, — покачал головой Тэхен. — Я сказал, что ты в командировке. Он не должен видеть тебя таким. — Правильно, — Чонгук кивнул. — Маленький Альфа не должен видеть своего папу слабым. — Ты не слабый, — возразил Тэхен. — Ты — самый сильный человек, которого я знаю. Ты выжил под завалами. Ты выжил после остановки сердца. Ты — энигма, чёрт возьми. Энигмы не сдаются. — Энигмы не сдаются, — повторил Чонгук. — Потому что у них есть ради кого жить. Он снова провалился в сон, но теперь — спокойный, без кошмаров. Тэхен сидел рядом, держал его за руку и смотрел, как ровно поднимается и опускается его грудь. «Живой, — думал он и выдохнул облегчённо.

***

Чонгука выписали через три недели. Он ходил с трудом, опираясь на трость, и левая рука всё ещё висела на перевязи, но врачи сказали: восстановление идёт хорошо, через месяц будет как новый. Джин ждал их дома — с бабушкой, с плакатом «Добро пожаловать домой, папа!», с рисунками, на которых была нарисована их семья — два папы и маленький Альфа. — Папа Чонгук! — закричал Джин, когда они вошли. — Ты вернулся! Я скучал! — Я тоже скучал, сынок, — Чонгук присел на корточки (с трудом, морщась от боли) и обнял Джина здоровой рукой. — Ты вёл себя хорошо? — Очень хорошо, — сказал Джин. — Я помогал бабушке мыть посуду и не обижал папу Тэхена, когда он плакал. Чонгук поднял глаза на Тэхена. Тот покраснел. — Я не плакал, — сказал он. — У меня аллергия была. — На что? — спросил Чонгук с улыбкой. — На дураков, — ответил Тэхен. — Которые лезут под балки. Джин рассмеялся — звонко, заливисто. — Папа Тэхен ругается, — сказал он. — А папа Чонгук улыбается. Значит, всё хорошо. — Всё хорошо, — подтвердил Чонгук, вставая и обнимая Тэхена свободной рукой. — Теперь всё будет хорошо. Они стояли в прихожей, обнявшись втроём — Тэхен, Чонгук и маленький Джин, который обнимал их за ноги, — и чувствовали, как дом снова наполняется теплом. Пахло кедром, мускусом, грозой и чем-то ещё — чем-то сладким и чистым. Запахом жизни. Их жизни.

***

«Земля дрожала, стены рушились, а Чонгук думал только об одном: “Я не могу умереть. Я обещал ему вернуться”. И он вернулся. Потому что обещания, данные любви, крепче любых бетонных плит».

«— Если он умрёт, я умру вместе с ним, — сказал Тэхен, лёжа рядом с Чонгуком на операционном столе, и его кровь текла в вены энигмы, смешиваясь с чужой болью, чужим страхом, чужой надеждой. Врачи смотрели на мониторы и молились — не богам, а любви. Потому что только любовь могла спасти их обоих».

«Сердце остановилось. Тэхен сжал руку Чонгука и прошептал: “Если ты уйдёшь, я последую за тобой”. И сердце забилось снова — не от дефибриллятора, а от этих слов. Потому что даже мёртвое сердце оживает, когда слышит голос любви».

«Он очнулся и первое, что сказал: “Я скучал по тебе”. Не “где я?”, не “что случилось?”, не “больно”. А “скучал”. Потому что даже сквозь кому, даже сквозь остановку сердца, даже сквозь смерть он чувствовал — Тэхен рядом. И скучал по нему. Каждую секунду. Каждую вечность».

«— Папа Чонгук, ты вернулся! — закричал Джин. — Я скучал! — Я тоже скучал, сынок, — ответил Чонгук, обнимая его здоровой рукой. — Мы все скучали, — добавил Тэхен, и в его голосе не было иронии. Только правда. Та самая, ради которой стоит жить».

«Они стояли в прихожей, обнявшись втроём, и пахло в доме не лекарствами и не болью. Пахло домом. Пахло любовью. Пахло тем, что они выжили. Вместе. Как всегда. Как навсегда».

«Землетрясение не смогло его убить. Балки не смогли. Остановка сердца не смогла. Потому что Чон Чонгук был энигмой. А энигмы не умирают. У них есть ради кого жить. Ради кого возвращаться. Ради кого дышать. И этот кто-то ждал его дома. С плакатом, с рисунками, с любовью».