Искусство собирать осколки

Спустя два дня гостиная Чимина превратилась в штаб-квартиру по разработке самой грандиозной лжи в его жизни. На низком стеклянном столике выстроилась баррикада из пустых чашек из-под кофе, исписанных листов бумаги и наполовину пустой бутылки терпкого французского мерло. За окном сгущались синие сумерки, и мягкий свет торшера выхватывал из полумрака два силуэта, сидящих прямо на пушистом ковре. Чимин, поджав под себя ноги, сосредоточенно грыз колпачок ручки. Его щеки уже тронул легкий персиковый румянец от выпитого вина, а волосы растрепались, придавая ему по-домашнему уютный, уязвимый вид. Чонгук сидел напротив, расслабленно откинувшись спиной на край дивана и вытянув длинные ноги. В одной руке он лениво покачивал бокал с рубиновой жидкостью, а его темный, нечитаемый взгляд был прикован к лицу Чимина. — Итак, — Чимин прокашлялся, постучав ручкой по блокноту. — Нам нужно продумать всё до мелочей. Чхве Соджин… — имя бывшего всё еще царапало горло, но благодаря вину произносить его стало чуть легче. — Соджин патологически наблюдателен. Он сканирует людей на предмет слабостей. Если он заметит хоть малейшую фальшь, хоть каплю неловкости между нами, он тут же вонзит туда зубы. Наша легенда должна быть железобетонной. Чонгук чуть сузил глаза при упоминании этого имени. Мышца на его челюсти дернулась, но голос прозвучал обманчиво спокойно: — Пусть сканирует сколько влезет. У него зубы сломаются. Что у нас по плану? — Таймлайн, — Чимин заглянул в свои записи. — Мы не можем сказать, что начали встречаться вчера. Это будет выглядеть как дешевая постановка. Скажем… полгода. Да, полгода — идеальный срок. Стадия «медового месяца» еще не прошла, но отношения уже устоялись. — Полгода, — эхом отозвался Чонгук. — Значит, мы начали встречаться в канун Нового года. На той вечеринке у Тэхена, когда мы сбежали на крышу смотреть салют. Чимин удивленно вскинул брови. — Ого. А это хорошая идея. Это звучит правдоподобно. А кто сделал первый шаг? Чонгук сделал медленный глоток вина, не сводя глаз с Чимина. В свете торшера его радужка казалась почти черной, затягивающей, как омут. — Я, — ответил он низким, вибрирующим голосом. — Хорошо, ты, — Чимин быстро записал это в блокнот. — А как ты признался? Соджин обязательно спросит какую-нибудь ядовитую дрянь вроде: «Как же такой парень повелся на нашего скромного Чимина?». Тебе нужен хороший ответ. Чонгук поставил бокал на стол. Он чуть подался вперед, опираясь локтями о колени, и атмосфера в комнате неуловимо изменилась. Воздух вдруг стал плотнее, тяжелее. — Я скажу ему правду, — тихо произнес Чонгук. — Какую правду? — Чимин нервно хихикнул, не понимая, куда клонит друг. — Что я просто больше не мог притворяться. Что я смотрел на тебя годами и сходил с ума от мысли, что кто-то другой может касаться тебя. Скажу, что в тот вечер на крыше ты замерз, и когда я накинул на тебя свою куртку, ты посмотрел на меня так… что я понял: если я не поцелую тебя прямо сейчас, я просто умру на месте. В комнате повисла звенящая тишина. Чимин перестал дышать. Ручка замерла над бумагой, оставив жирную чернильную кляксу. Он смотрел в глаза Чонгука и чувствовал, как по позвоночнику бегут колючие мурашки. Слова прозвучали с такой пугающей, сокрушительной искренностью, что на секунду грань между реальностью и выдумкой треснула. Сердце Чимина сделало кульбит и ударилось о ребра. «Он просто вживается в роль», — панически одернул себя Чимин, сглатывая внезапно пересохшим горлом. «Он гениальный актер, только и всего. Не надумывай». — В-вау, — голос Чимина предательски дрогнул. Он поспешно уткнулся в блокнот, пряча лицо за отросшей челкой. — Это… это было очень убедительно. Соджин подавится собственным ядом. Отличная работа. Чонгук лишь горько усмехнулся краешком губ и откинулся обратно на диван, снова пряча свои истинные чувства за непроницаемой маской. — Что дальше по списку? — спросил он ровно. — Бытовые мелочи, — Чимин попытался вернуть себе профессиональный тон, хотя его щеки горели огнем. — Кто на какой стороне кровати спит. Как мы друг друга называем. И… самое главное. Тактильность. — Тактильность? — Да, — Чимин отложил блокнот и нервно потер ладони друг о друга. — Мы друзья уже сто лет. Мы привыкли хлопать друг друга по плечу, пихаться локтями, бороться из-за джойстика. Парни так себя не ведут. Влюбленные люди постоянно ищут физического контакта. Они прикасаются иначе. И если на вечере ты попытаешься меня обнять, а я инстинктивно вздрогну или отстранюсь по привычке, вся наша легенда рухнет. Нам нужно… привыкнуть к этому. Потренироваться. Чонгук медленно скользнул взглядом по фигуре Чимина. От этого взгляда — не дружеского, а какого-то темного, оценивающего — у Чимина снова перехватило дыхание. — Ты прав, — произнес Чонгук бархатным шепотом. — Мы сидим в метре друг от друга. Парочки так не сидят, особенно наедине. Не успел Чимин моргнуть, как Чонгук одним плавным, хищным движением сократил расстояние между ними. Он оказался так близко, что их колени соприкоснулись. Пространство Чимина мгновенно схлопнулось, заполнившись аурой Чонгука. Запах его парфюма — терпкий бергамот, черные перечные ноты и что-то глубокое, напоминающее согретую на солнце кожу — ударил в рецепторы, заставляя голову кружиться сильнее, чем от вина. — Ч-что ты делаешь? — выдохнул Чимин, вжимаясь лопатками в ножку кофейного столика. — Тренируюсь, — невозмутимо ответил Чонгук. Он медленно поднял руку и протянул ее к Чимину. Его движения были гипнотически плавными, словно у крупной кошки. Чонгук накрыл левую ладонь Чимина своей. Чимин судорожно вздохнул. Контраст был ошеломляющим. Руки Чонгука всегда были предметом тайного восхищения Чимина: крупные, с проступающими венами, мозолями от железа в спортзале и россыпью черных татуировок, обвивающих запястье. На их фоне собственная ладонь Чимина — с тонкими, изящными музыкальными пальцами и мягкой кожей — казалась почти кукольной. Чонгук без труда мог полностью спрятать ее в своей. Но то, что произошло дальше, заставило мозг Чимина выключиться окончательно. Вместо того чтобы просто держать его за руку, Чонгук медленно, мучительно медленно провел подушечкой большого пальца по костяшкам Чимина. Затем его пальцы скользнули ниже, раздвигая чужие пальцы, и с уверенной, почти собственнической нежностью переплелись с ними. Кожа к коже. Замок. Жар от ладони Чонгука был таким сильным, что, казалось, оставлял ожоги. Чимин смотрел на их сплетенные руки широко распахнутыми глазами. Это был жест такой звенящей интимности, что он казался более личным, чем поцелуй. Друзья так не держатся за руки. В этом переплетении не было ни капли платонического — только тяжелое, тягучее притяжение. — Видишь? — голос Чонгука стал еще ниже, превратившись в рокочущий шепот где-то над самым ухом Чимина. — Твои пальцы напряжены. Ты дрожишь. Чонгук мягко потянул Чимина за руку на себя. Потеряв равновесие, Чимин качнулся вперед, и его свободная рука инстинктивно уперлась в твердую, как камень, грудь Чонгука, обтянутую тонкой черной футболкой. Под ладонью Чимина бешено билось чужое сердце. Или это было его собственное? Он уже не мог разобрать. Их лица оказались на расстоянии жалких десяти сантиметров. Чимин судорожно сглотнул, не решаясь поднять глаза. Его взгляд заметался: ключицы Чонгука, родинка на шее, линия подбородка, и, наконец, губы. Слегка приоткрытые, влажные от вина. — Расслабься, Чимин-а, — выдохнул Чонгук, и его горячее дыхание обожгло скулу Чимина. Большой палец Чонгука продолжал медленно, ритмично поглаживать чувствительную кожу на тыльной стороне ладони Чимина, посылая разряды тока прямо в нервную систему. — Если ты будешь так реагировать на каждое мое касание, Соджин решит, что я держу тебя в заложниках. — Я… я не напряжен, — слабо возразил Чимин, хотя его голос был тонким и хриплым. Он попытался высвободить руку, но Чонгук сжал пальцы чуть крепче. Не грубо, но давая понять, что не отпустит. — Лжешь. У тебя пульс бьется так, что я чувствую его через твое запястье. Чимин наконец-то рискнул поднять глаза. И пожалел об этом. Взгляд Чонгука был темным, тяжелым, переполненным чем-то таким голодным и отчаянным, что у Чимина внутри всё перевернулось. В этот момент в комнате не было никакого выдуманного сценария. Не было Соджина. Не было вечера выпускников. Были только они двое, их сплетенные руки, тяжелое дыхание и электричество, искрящееся в миллиметрах между ними. Уши Чимина предательски вспыхнули бордовым цветом. Он чувствовал, как жар ползет по шее к щекам. Ему вдруг стало отчаянно, невыносимо жарко. Мысли путались в тугой клубок. Почему тело так реагирует? Почему ему вдруг захотелось податься еще чуть-чуть вперед? Почему губы Чонгука кажутся сейчас центром вселенной? «Это вино, — в панике закричал его внутренний голос. — Это всё гребаное мерло и стресс. Ты просто измотан. Он твой лучший друг!» Чимин резко отстранился, выдергивая свою руку из руки Чонгука, словно обжегшись. Он отполз назад, едва не опрокинув бутылку, и начал лихорадочно обмахивать лицо ладонями. — Да, ты прав! — сбивчиво, слишком громко заговорил Чимин, избегая смотреть на Чонгука. — Я напряжен. Извини. Это… это вино так действует. Жарко стало. Нам определенно нужно больше репетировать, иначе я всё провалю. Чонгук смотрел на свои опустевшие пальцы, которые еще секунду назад сжимали руку Чимина, и медленно сжал их в кулак. Маска спокойствия вернулась на его лицо, но в глубине глаз плескалась затаенная боль пополам с горькой нежностью. Он видел, как покраснели уши Чимина. Видел его растерянность. И это давало ему крошечную, опасную надежду. — Ничего, — Чонгук потянулся за своим бокалом, пряча за ним кривую усмешку. — До субботы у нас еще есть время. Я научу тебя не бояться моих рук, Пак Чимин. Обещаю. Чимин кивнул, нервно прикусывая губу. Он смотрел в свой блокнот, где расплылась чернильная клякса, и с ужасом понимал одну вещь: он боялся вовсе не того, что Чонгук сделает что-то не так. Он боялся того, что ему это слишком сильно понравится.