Fame Is a Gun

Винсент уже третий раз промокнул лоб, покрытый толстым слоем макияжа. Радиоведущий сидел напротив него за столом, ожидая, когда настроят оборудование. Он улыбался в привычной манере, ни разу не посмотрев на брюнета. Наконец, кто-то из персонала крикнул о начале съемки. Нога Уиттмана под столом мелко задрожала. Он положил руку на неё, успокаивая. Начался эфир. Две камеры снимали интервью: одна брала общую картину, другая крупный план. Часы над дверью показывали 15:00. Брюнет сел прямо, сложив руки на коленях, посмотрел в камеру. Аластор полулежал в кресле, закинув ногу на ногу, и рассматривал потолок. – Приветствую, дорогие зрители. Меня, Винсента Уиттмана, вы могли уже видеть в утренних эфирах, ведущего погоды и новостей. Сегодня у нас в гостях человек, чей голос каждый день будоражит множество горожан, пока вы готовитесь ко сну или занимаетесь повседневными делами. Аластор Лансфорд, пожалуй, самый знаменитый голос Америки, – разноцветные глаза переместились с камеры на гостя. – Мистер Лансфорд, добрый день. Шатен впервые за нахождение в этом месте посмотрел на телеведущего. Он повернул голову к Винсенту и улыбнулся уголками губ. – Добрый, мистер Уиттман, – карие глаза надолго не задержались на соведущем, перестраиваясь на объектив камеры. – Доброго дня всем, кто выделил своё время лишь для того, чтобы узнать меня поближе. Для тех, кто видит меня впервые: да, я действительно существую. Не только голос. – Вы шутите, но в этом есть доля истины. Впервые вас увидят большинство слушателей, не считая соседей. Как вы себя чувствуете? – брюнет чуть наклонил голову. Голос звучал сдержанно. Шатен только пожал плечами, возвращая внимание ведущему. – Непривычно. На радио я могу быть кем угодно: толстым, старым, лысым, даже зелёным, никто не увидит. Здесь же каждое движение под микроскопом. Но вы привыкли сидеть перед камерами, а я адаптируюсь. – Мы оба знаем, что прямой эфир не прощает лжи. Вы вели своё шоу около пяти лет. Сколько раз вы лгали своей аудитории? – в ответ креол сухо и коротко рассмеялся. – Ни разу. Я не лгу. Могу приукрашивать, иногда умалчивать, но ложь – это оружие, которое бьёт в спину самого стрелка. Нет, я предпочитаю правду. Даже если она горькая. А вы, мистер Уиттман? Сколько раз вы солгали в прямом эфире? Винсент сделал паузу, затем медленно перевел взгляд на стакан с водой, заранее подготовленный. – Стараюсь не лгать. Но я допускаю, что иногда истина может быть неудобной. И тогда я выбираю слова, чтобы её смягчить, без искажения. Вы считаете это ложью? – радиоведущий скрестил руки на груди, продолжая смотреть на Винсента. – Это называется дипломатия, а её я не люблю. В ней люди точно также говорят правду, но так, чтобы никто не обиделся. А я предпочитаю говорить прямо, – Винсент поднял глаза на гостя с секундным прищуром. – Значит, вы никогда не смягчаете правду? Даже когда она может ранить человека? – Лансфорд наклонился вперёд, сцепляя темные пальцы. – А вы думаете, что правда всегда ранит? Может быть, правда лечит. Может быть, человеку нужно услышать то, что он боится услышать, чтобы наконец перестать бояться. Я не жалею своих слушателей. Я уважаю их и не скрываю реальность, даже если она неприглядна. Но вы, мистер Уиттман, работаете в иной среде. Ваши зрители сидят перед этим ящиком и ждут от вас утешения. Вы даёте им утешение? Телеведущий взял стакан воды в руки, чтобы отпить и немного успокоиться. Стекло звучно ударилось о стол, когда Уиттман поставил его обратно. – Я даю им информацию. И да, иногда я даю им возможность отдохнуть. Разве это плохо? В мире и так много боли. Зачем добавлять её в каждый выпуск? – Потому что если вы будете только утешать, люди перестанут замечать боль. Они привыкнут к тому, что мир – это безопасное место. А он не безопасен. Особенно для некоторых, – голос креола стал твёрже. В студии повисло лёгкое напряжение. Ассистент режиссёра подал знак продолжать. И Винсент продолжил, но с легким нажимом. – Вы говорите для некоторых. Для кого именно? – шатен вновь подался вперед, продолжая держать пальцы скрепленными. – Для тех, кто не вписывается в картину, которую рисует большинство. Для тех, чьи имя, акцент или адрес вызывают у другого человека желание закрыть дверь. Вы знаете, о ком я говорю. Вы живёте в том же мире, читаете те же газеты. Просто редко об этом говорите, – после этих слов вновь небольшая пауза. – Вы упомянули акцент. У вас интересное произношение, мистер Лансфорд. Оно выдаёт в вас уроженца юга. Вы родились в Луизиане? – да, Винсент и так знал ответ на этот вопрос. И да, раньше он не подавал вида, что замечает чужой акцент. Он несильно мешал брюнету, скорее наоборот, звучал очаровательно для Уиттмана, хоть сам он этого не признавал. Аластор в ответ улыбнулся со сталью в глазах. – В Новом Орлеане. Там, где пахнет жареным перцем и старой кожей, и где мы, между прочим, сейчас находимся. Люди, живущие здесь, знают, что мир состоит не только из одной краски. Вы в Луизиане не очень долгое время, уже научились видеть больше трёх цветов? – телеведущий и бровью не повёл, продолжая абсолютно спокойно. – Не мне судить. Но здешние запахи я запомню однозначно, уж их разнообразие у меня расширилось. Не могу определить какой-то один, самый яркий. Постоянно чувствую их в разнобой. А вы какой можете выделить? – креол кивнул. – Запах свободы. Парадоксально, да? В городе, где ещё живы воспоминания о рабстве, где деление на своих и чужих иногда видно невооружённым глазом. Но здесь есть воздух, которым можно дышать полной грудью. Я уверен, в Нью-Йорке воздух другой. Там ты можешь жить в одном районе и никогда не переступать границы другого. Ты можешь работать в центре, но твоя жизнь ограничена невидимыми линиями. Вы знаете эти линии, мистер Уиттман? – очередная пауза, чтобы ответить ровным голосом. – Я знаю, что город разделён. Но я также знаю, что многие люди пытаются эти линии стереть. Вы один из них. Вы выходите в эфир каждый день и обращаетесь ко всем, независимо от того, на какой стороне линии они живут. Это само по себе акт стирания, – Аластор вздохнул и откинулся на спинку кресла. Винсент и сам был готов откинуться, только в другом смысле. – Стирание… Хорошее слово. Однако, можно ли стереть то, что вырезано ножом? Эти линии не сотрешь, их можно только закрасить или перерезать. Но для этого нужны инструменты, а у меня только голос, – телеведущий поменял тактику, сделав тон тихим, с нотками доверия. – Голос может быть мощным оружием. Вы сами это знаете. Вы собираете каждый день множество людей у радиоприёмников, формируете их мнение. Можете заставить их смеяться, плакать, задуматься. Разве этого мало? – настала очередь креола хранить молчание. Он смотрел на ведущего долгим взглядом, перед тем, как дать ответ. – Мало. Потому что после того, как они задумаются, они выключают радио. И всё возвращается на круги своя. Мысль без действия не имеет смысла, теряясь также быстро, как сотни других в голове. Я хочу, чтобы мои слушатели не просто думали, а делали. Но как заставить их делать? Я не знаю. Может быть, вы знаете? Вы сидите напротив меня и задаёте вопросы. Тоже формируете мнение. Что вы делаете, когда видите несправедливость? Камера взяла крупный план молчавшего брюнета. Разноцветные глаза смотрели на гостя спокойно, но с едва заметным напряжением. Винсент проговорил каждое слово медленно. – Я делаю то, что считаю правильным. Иногда это молчание, в другой момент слово. Но я не могу судить других, не заглянув сначала в себя. Вы судите меня, мистер Лансфорд? Вы считаете, что я недостаточно активен? Недостаточно смел? – радиоведущий подхватил жесткий тон. – Я не сужу, всего лишь спрашиваю. Потому что, если вы задаёте вопросы в программе, то должны быть готовы отвечать на них сами. Вы спрашивали меня о лжи, я ответил. Теперь я спрашиваю вас о действии. Что вы делаете, когда сталкиваетесь с тем, что вам не нравится? – Я стараюсь понять, почему это существует, ищу корни. А потом я говорю об этом. С теми, кто может изменить ситуацию, не крича о том на улицах. – А мой? Мой метод кричать? Вы считаете, что я кричу? – гость ответил с усмешкой без замедлений. – Я считаю, что вы говорите громче, чем многие. И, знаете, шепот иногда намного сильнее криков, – каждое слово было сказано без улыбки. Аластор замер с тяжелым взглядом. Почему это интервью получалось таким провокационным? Конечно же потому, что в нём участвовал конкретный креол. Брюнет готовился к таким выходкам, поэтому оставался относительно спокойным. – Шёпот… Знаете, я пробовал его. Вначале пути, когда только начинал работать на радио. Я говорил мягко, убаюкивающе. Меня убеждали в необходимости быть приятным, и я послушно соглашался. И что? Меня не замечали. Пока однажды я не сказал то, что думал, не повысив голоса. И тогда меня обвинили в потере рассудка, но продолжали слушать. Они вслушивались в каждое слово. С тех пор я понял: иногда нужно говорить громко, чтобы тебя услышали. Даже если это кажется криком. – Но крик может отпугнуть зрителя. Вы рискуете потерять тех, кто мог бы стать вашим союзником, просто потому, что они не готовы к такому напору, – шатен вздохнул, потирая переносицу. За всё это время Винсент ни разу не отвёл взгляд, поглощая каждое слово радиоведущего. – Может быть. Но я устал ждать, пока они будут готовы. Сколько можно ждать? Десять лет? Двадцать? Поколение? У меня нет столько времени. Моя аудитория ожидает от меня правды. И я даю её им. Даже если она горчит. А вы… вы предпочитаете подслащивать. Это ваш выбор, и я его уважаю, но разделить не могу. Уиттман медленно поднял руку и поправил заколку галстука. Жест спокойный, но на камере видно, как его пальцы слегка дрожали. В голосе появилась хрипотца от волнения. – Мистер Лансфорд, вы пришли в эту студию, и с первой минуты испытываете меня. Задаёте вопросы, которые обычно задаю я. Вы ставите меня в положение, в котором я редко бываю. Зачем? Вы хотите вывести меня из равновесия? Или вы просто проверяете, насколько я искренен? – Аластор наклонил голову, смотря брюнету прямо в глаза. – Я хочу понять, кто вы. Как человек, стоящий за экраном и микрофоном. И если вы не готовы открыться, как вы можете просить открыться других? Вы просите своих гостей обнажать душу, а сами остаётесь за щитом. Это справедливо? – жужжание камер заполняло тишину. Брюнет постукивал пальцами по колену. – Вы правы. Я часто остаюсь за щитом из-за издержек профессии: моя работа слушать, гости должны говорить. Но если вы хотите знать, я тоже иногда сомневаюсь, боюсь, вижу несправедливость и не всегда знаю, как на неё реагировать. Но я стараюсь быть честным в своей работе, не позволяю себе лгать, даже смягчая правду. Я просто выбираю такие слова, чтобы правда помогла человеку её переварить легче, проявляя ответственность. – А я думал, что ответственность – это говорить прямо, даже если бывает больно. Но, возможно, вы правы, и есть разные виды этого чудесного человеческого качества. В любом случае, мы оба хотим одного: чтобы мир стал лучше. Не так ли? О, конечно, они хотели. – Верно. И наши дороги иногда пересекаются. Вот как сегодня, или в совместных эфирах, где шепот и крики складываются в весьма удачную картину, – шатен коротко рассмеялся. – Возможно, мой друг, возможно. – Я думаю, люди, предпочитающие сочетание звуков и картинки перед глазами, узнали о вас больше, чем если бы я задавал стандартные вопросы. А ваша аудитория, если она смотрит этот эфир, узнала обо мне. – Простите меня, если я был резок. Это моя привычка, сначала бить, потом знакомиться. Думаю, мои слушатели прекрасно знают об этом, – шатен протянул руку через столик. Винсент крепко пожал её, не спеша отпускать. – Надеюсь, что зрители, которые смотрят нас, увидели не только наши лица, но и то, что за ними. Я рад, что уговорил вас на это интервью, – после этого он, все-таки, отпустил руку и перевёл взгляд на камеру. – Дамы и господа, сегодня у нас в гостях был Аластор Лансфорд – человек, чей голос вы слышите каждый вечер, и чьё лицо вы теперь видели. Надеюсь, этот разговор помог вам узнать всеми любимого радиоведущего лучше или просто насладиться прекрасным днём. С вами был Винсент Уиттман. До следующей встречи. Красная лампа погасла. В студии повисла пауза, затем все, кто находился в помещении и видел эфир, начали аплодировать. За этими звуками раздался скрип ножек кресла. Винсент перевёл взгляд на креола. Тот уже развернулся, уходя быстрыми шагами в сторону выхода. – Аластор! – брюнет мигом рванул за мужчиной, чуть ли не падая со стула. Коллеги, переставшие хлопать, подозрительно переглянулись. – Подожди! Да я же максимально мягко общался, это ты провоцировал! Креол не останавливался, продолжая идти. Винсент устало закатил глаза, догоняя соведущего. – О, дело не в этом, дружище, – Лансфорд ни на секунду не останавливался, кидая фразы через плечо. – Меня тошнит от твоего лицемерия. Винсент остановился снаружи у двери входа в студию. Брови сошлись на переносице, руки скрестились на груди. – Это я-то лицемер? Пошёл ты, – и шатен продолжил идти, даже не обернувшись. Телеведущий выругался под нос и пнул рядом лежащий камень. Ну почему с Аластором всегда всё так сложно?