Fame Is a Gun

Винсент носился по всей квартире. Сегодня ему нужно было выйти на работу раньше, чтобы успеть зайти к Кампбелу. Уиттман должен был отдать очень важные бумаги. Он не рассчитал своё время верно, и теперь собирал по разным комнатам необходимые ему вещи. Телеведущий знал, что через минуту ему в дверь позвонит Аластор. Каждое утро в семь, за час до выхода Уиттмана на работу, Лансфорд приходил к нему. Причины были разные, то отвертка нужна, то телефон сломался, а надо срочно позвонить Мимзи, то ещё что-то. У брюнета почти начал дергаться глаз от звука звонка двери. Он даже подумывал сменить его, или убрать к чертям. Слушать противный визг не хотелось, да и он отвлек бы мужчину от сборов. Винсент кинулся к двери, открывая её заранее. За ней показался удивленный креол, идущий прямо к квартире Уиттмана. Брюнет продолжил собирать вещи, специально не обращая внимания на вошедшего. – Ты сегодня рано, – от бодрого голоса брюнета повело в сторону, и он ударился плечом о шкаф. Сверху мебели медленно начал падать лист, потревоженный толчком. Уиттман не с первой попытки поймал его. Он положил лист содержимым вниз, вместе с важными бумагами на тумбочку. Лансфорд проводил дерганные действия взглядом, но ничего не сказал, сохраняя улыбку на лице. – Да, и я спешу. Гостей не принимаю, – Уиттман, говоря, параллельно надевал носки. Он почти собрался, оставалось только надеть обувь и выйти из дома. – Раз так, будь добр, принеси воды, и я уйду, – брюнет остановился на одной ноге, удостаивая вниманием креола. – У тебя, блядь, дома своя есть, – он уставился на самодовольного шатена, и со стоном направился на кухню. Легче принести засранцу воды, чем поднимать весь дом на уши и терять драгоценное время. Он быстро взял первый попавшийся стакан, возможно, использованный, и набрал воду из-под крана. Взять бутилированную было бы слишком гостеприимно. Почти бегом Винсент вернулся в гостиную и увидел весьма странную картину. Лансфорд пододвинул стул к шкафу, рассматривая то, что находилось наверху. Кровь отлила от лица телеведущего. – Надо же, ты, всё-таки, сохранил... Как ты там называл его: «Винсент младший»? – рука почти до хруста сжала стакан, и Уиттман поставил его на ближайшую поверхность, от греха подальше. – И фотографии из бара. А ведь Мимзи использовала их как компромат, но ты всё равно оставил. – Кто тебе разрешал копаться в моих вещах? – телеведущий в один шаг оказался рядом с Лансфордом и с силой потянул креола за одежду. Тот, несмотря на приложенные усилия, грациозно соскочил на пол, продолжая удерживать находки. – Меня очень заинтересовала наша фотография, – шатен помахал перед лицом Уиттмана листом, который свалился со шкафа от толчка плечом. Винсент с яростью выхватил её. – Ты думаешь, это что-то значит для меня? Хлам, не более. – Почему же ты не избавился от него, даже спустя столько лет? – Аластор скептично улыбался, смотря то на Винсента, то на куклу вуду, сделанную его же руками. – Всё времени не было на этот мусор, – Уиттман одним легким движением достал зажигалку из кармана. Лансфорд теперь остановился глазами на нём, смотря более заинтересованно. Зажженный огонёк приблизился к фотографии, сделанной на приёме когда-то давно. – Видимо, время пришло. Бледная рука на мгновение остановилась. Решимость пришла сразу после этого, и уже через секунду снимок пожирал огонь. Телеведущий запаниковал, когда пламя начало добираться до его руки, и кинул на пол, притаптывая огонь ногой. – Я бы посмотрел, как ты из-за снимка пожар устроил, – креол даже бровью не повёл и просто наблюдал за телеведущим. – С моим сделаешь то же самое? Уиттман удивленно проморгался, не осознавая смысл слов. Если бы креол не достал точно такой же снимок из внутреннего кармана жилета, брюнет так и не понял бы, что тот имел в виду. Аластор протянул копию сгоревшей фотографии, и Винсент уставился на неё в немом шоке. Он взял лист намного нежнее, чем свой до этого. – Ты же говорил, что тебе не нужна копия? – Лансфорд с какой-то далёкой печалью улыбнулся и пожал плечами. Уиттман замахал головой, впаривая снимок тому обратно. Он направился к двери и схватил ключ с крючка. Винсент кинул предмет в сторону креола. – У меня нет времени с тобой возиться. Закрой, когда будешь уходить. Наверное, отдавать ключи своему почти врагу было не лучшей идеей. Но, с другой стороны, а что Аластор мог сделать? Подкинуть контрабанду – самое страшное. Но Винсент убежал от смерти, и не раз. Из тюрьмы уж точно вырваться сумеет. Мужчина вышел из квартиры, оставляя внутри старого знакомого. Плевать, ему нужно как можно скорее добраться до работы.

***

Уиттман почти дошёл до кабинета Кампбела, как внезапное осознание пронзило голову. Он остановился, ногами прирастая к полу. Актёр не смог скрыть ужас на лице, благо, рядом никого не было. Прийти то он пришёл, даже вовремя. А вот в руках подозрительно было легко. Он осмотрел ладони. Бумаг не было. Руки и ноги сразу стали ледяными. Придется возвращаться домой, но так он опоздает, и прилично. От них не то, чтобы зависела его жизнь, но подрывать доверие босса не хотелось. Он столько лет пробивался в доверие к этому старику, и не мог всё просрать за один день. Отчаяние захлестнуло с головой. Винсент ни разу не ошибался после приезда в Нью-Йорк. Он всегда делал всё слишком идеально, как робот. Это главная фишка Винсента Уиттмана. Вся суть ошибок в их анализе и исправлении, получении опыта. А как исправить свою невнимательность уже сейчас? Эту чистую, необъяснимую, глупую ошибку. Телеведущий думал о том, как мог допустить такое. Перебирал в голове всевозможные причины: недостаток сна, скрытое напряжение, что-то подсознательное. Но ни одна из них не казалась достаточной. Как можно не заметить трещину в здании, которое строил столько времени? В мысль ворвалась фраза матери, которую он впервые услышал лет в пять, и дальше слышал почти на каждой встрече: «Всё должно быть совершенно. Если ты сделаешь что-то неидеально, люди подумают, что ты не старался. А если ты не старался, ты не уважаешь их». Эти слова, вдалбливаемые регулярно, засели в голове Уиттмана навсегда. Каждое движение, каждое слово, каждый жест – всё должно быть выверено. Он не позволял себе расслабиться или быть несовершенным. Он резко обернулся, уже понимая, что сейчас будет самый быстрый забег в его жизни. Только Винсент хотел рвануть с места, как увиденное заставило мужчину остановиться. По коридору медленно шёл Лансфорд. С бумагами в руках. Телеведущий зажмурился, не желая верить в это. Уж лучше бы он побегал и подвёл Кампбела, чем это. Брюнет приоткрыл глаза. С каждым новым шагом хотелось, чтобы это оказалась галлюцинация. Но Лансфорд не исчезал и выглядел слишком четко для видения. – Винсент, дорогой, – только не это. Уиттман молился, чтобы в его руках были не необходимые ему сейчас бумаги. Что угодно: кредит на его имя, свидетельство о его смерти или просто глупый рисунок, сделанный изысканной темной рукой. Что-то, что посеяло бы ещё больше ярости. – Ты забыл на тумбочке. Дрожащие бледные пальцы аккуратно взяли листы. Он развернул их, проверяя содержимое. Конечно, это были они. Винсент не мог чувствовать благодарность, и, не дай боже, прощение по отношению к этому человеку. Но, тем не менее, именно эти чувства заполняли высокое тело. Одних бумаг бы не хватило. Это слишком мало. Сразу после этих мыслей, брюнету в руки прилетели ключи от своей же квартиры. – Подумал, это что-то важное. Винсент не мог увидеть, как его собственное лицо смягчилось. Он принял бумаги с мыслями, что на такое нельзя вестись, и уж точно нельзя забывать о прошлом. Но, впервые за пять лет, он увидел в креоле напротив не злобного монстра, а обычного человека. – Спасибо.

***

Телеведущий тщательно осматривал все углы квартиры. Помощь помощью, но козни и планы радиоведущего никто не отменял. Заодно решил убраться впервые за последнее время, раз уж повод появился. А во время уборки часто приходят философские размышления. Винсент точно знал, что прощать определённого креола он не хотел. Он жил с этим осознанием пять лет, и даже не думал, что вновь увидит предателя. Все эти года брюнет выстраивал свою жизнь заново. Винсент словно вырос и помолодел одновременно. Смотрел на людей с презрением, ожидая от каждого подвоха. Стал меньше открываться, меньше доверять, меньше верить в возможность добра, надеясь только на себя. Мужчина никому не говорил об этом, да и некому было. И уж точно не думал, что чувство прощения когда-то нагрянет на него. Вновь это наивное желание довериться. Облегчение внезапное чувство не принесло, но и злость исчезла. Если бы мог, злился бы вечно, но над эмоциями верх брать так и не научился, когда дела касалось то, что оставляло след в нём. Прощение казалось предательством собственной памяти. Как можно простить того, кто сломал доверие, кто перечеркнул дружбу, кто причинил боль, от которой он до сих пор носил шрамы? Телеведущий не должен был прощать, ведь поклялся, что никогда этого не сделает. И вот всё сломалось, из-за блядских бумаг Кампбела. Из-за того, что Аластор показал себя не в покаянии или извинениях, а в простом человеческом поступке. Даже если тот был корыстным и расчетливым. Глаз, среди размышлений, выцепил непривычное пятно на застеленной кровати. До спальни мужчина добрался последним делом. Он потянулся к красному свертку ткани. Один глаз опасливо прищурился. Фантазия у креола была уж слишком разработанной, чтобы так просто довериться алой подачке. Пальцы отодвинули уголок ткани. Он ожидал чего угодно, но уж точно не новых очков. Уиттман всё ещё ходил в старых, после того, как испортил прошлые. Эти были похожими на них, но с более тонким стеклом и более удобными душками. Мужчина не веря примерил их, невольно отмечая удобство и красоту. Он кинул взгляд обратно. Под очками лежала копия их фотографии. Её верх в центре был чуть надорван, словно снимок хотели разорвать, но в последний момент передумали. Мужчины так и остались стоять рядом, улыбаясь в объектив.