Fame Is a Gun

– Я же знаю, ты тоже этого хочешь, Аластор. Хватит противиться, – чужая противная рука легла креолу на бёдра. Шатен вздрогнул, уже тянясь к ножу в кармане. Что ж, он дал ему шанс отступить.

Десять минут назад.

Кашель разорвал тишину пустых коридоров здания. Все работники уже разбрелись по домам. И только двое ведущих, один на радио, другой на телевидении, избавляли это место от одиночества. – Так-так-так, неужели всемогущий Аластор поддался чему-то настолько человечному и жалкому, как простуда? Я все ещё помню, как ты утверждал, что Нью-Йорк бы не заставил тебя кашлять и лежать с лихорадкой, – Лансфорд брезгливо отнял руку от рта и кинул яростный взгляд на Винсента. – Легкое недомогание, ничего особенного, – Уиттман самодовольно усмехнулся, не поверив ни одному слову. – Ну-ну, – Винсент остановился в коридоре, смотря на Аластора с немой просьбой в глазах. – Скоро придёт твой спонсор, только прошу, не говори ему ничего лишнего. – Конечно, я буду паинькой, – Лансфорд вошёл в небольшую гостиную. Брюнет уселся на диван перед входом в комнату. Всего минут через пять в коридоре послышались торопливые шаги. Винсент встретился взглядом с пришедшим спонсором, и они обменялись короткими кивками в знак приветствия. Аластор языком болтать умеет, должны быстро договориться.

***

Лансфорд подпирал стену в ожидании. В комнату, совсем через короткое время, влетел мужчина, быстро прикрывая дверь за собой. – Простите, задержался, милый, – уголок рта едва заметно дернулся. Аластор не будет сразу же всё портить, к тому же, к подобным прозвищам ему не привыкать. – Чёртова работа, надеюсь, поймете. Вы ведь Аластор? А мне говорили, что вы красавец, и не соврали. Лансфорд пропустил почти всё сказанное мимо ушей и поправил очки. Мужчина смотрел прям в душу креолу и иногда чесал мочку уха. – Здравствуйте. Насчёт спонсорства: гарантирую, вы не пожалеете, вложившись в моё шоу. У меня миллионы слушателей, и эта идея будет на пике популярности сейчас в обществе. Спонсор лишь отмахнулся, взглядом скользя по темному лицу. – Шоу... ах, шоу. Оно никуда не денется. А вы, я смотрю, очень напряжены. Не умеете молодые отдыхать. Вот я в ваши годы… – мужчина придвинулся ближе и понизил голос. – ...умел ценить моменты. Хорошее время, приятная беседа… и общество красивого мужчины. – Сэр, я здесь исключительно по рабочим вопросам. Если вы не готовы их обсуждать, давайте перенесём встречу на завтра с мистером Кампбелом. Спонсор, казалось, не замечал зарождающуюся угрозу в карих глазах. Он положил свою ладонь на руку Лансфорда, холодными, влажными пальцами сжимая конечность. – Зачем же с Кампбелом? Не будем отвлекать его от работы. К тому же, здесь уютно, – хватка на руке усилилась. – Я мог бы показать вам ещё одно место. Оно недалеко, зато там очень тихо. Нам будет о чём поговорить… и не только. Шатен выдернул руку, придавая голосу уверенности, чтобы недоумок догадался не продолжать: – Послушайте меня. Я не знаю, что вам сказал мистер Уиттман, но я пришел сюда обсуждать бюджет и сроки, ничего больше. Спонсор в ответ рассмеялся, но глаза сузились. – Какие мы строгие. А кто тебя, милый, спрашивал? Ты здесь, потому что я даю тебе деньги на осуществление работы. Парень, не строй из себя недотрогу. Я таких, как ты, за пояс затыкал. Последняя попытка сдержаться от чего-то необдуманного. Креол одним шагом увеличил расстояние, намереваясь уйти. Он поправил очки напоследок. – Доброй ночи, я найду другого спонсора. Мужчина преградил шатену путь, уже не выглядя таким весёлым. Аластор окаменел, понимая, что словами до того не достучаться. Спонсор вновь почесал мочку уха, но на этот раз действие вызвало излишнюю тошноту. Как можно быть настолько противным? И как Аластор сразу не заметил. – Я не договорил, – чужое лицо вновь стало мягким, изображая больную нежность. – Я же знаю, ты тоже этого хочешь, Аластор. Хватит противиться, – чужая противная рука легла креолу на бёдра. Шатен вздрогнул, уже тянясь к ножу в кармане. Что ж, он дал ему шанс отступить. – Как считаете, вы заслуживаете моей компании? – Лансфорд хоть и задал вопрос, но так, словно положительный ответ был слишком очевиден. Спонсор сыто улыбнулся, продолжая исследовать хрупкое на первый взгляд тело. – Все мы чего-то заслуживаем, мальчик мой. А я всегда получаю то, что хочу, – мужчина придвинулся ближе. В тот же момент в абсолютной тишине прозвучал щелчок замка. И если это не особо удивило спонсора, то потухшие лампы везде, кроме одного места – прямо над ними, немного насторожили мужчину. – Старая рухлядь. Ну ничего, так атмосфера даже больше располагает, – он немного отодвинулся, чтобы осмотреться. Спонсор хотел уже вновь вернуться в объятия, когда увидел слишком спокойную улыбку креола и отблеск лезвия. – Что за!? Убери нож, сумасшедший! Если не уберешь... я... я... я увлеку тебя в дом психов! – Ты же хотел ко мне в объятия, старик, – Лансфорд прокрутил нож один раз в руке, не чтобы покрасоваться, а для более удобной хватки. Спонсор начал отступать назад, к двери. Чем больше шагов тот делал, тем сильнее мигала лампа над головой. – Видят духи, я не планировал так рано возвращаться к своим развлечениям! – Клянусь, я... – мужчина сбился увидев предвкушение в глазах напротив. Он быстро начал искать другие варианты спасения. Спонсор почти сразу же привалился к двери с намертво заклинившим замком. – Винсент! Выбей дверь, или позови кого-то, ну же! Твой креол сейчас размажет меня о стенку, скажи хоть кому-то! Лансфорд улыбнулся ещё шире, медленно подходя к мужчине. Если никто не знает об их встрече, кроме Винсента, возможно, даже сбегать в Новый Орлеан не придётся. – Все вы одинаковые. Так хвалитесь умами, построенными многоэтажными домами, идеальными белыми семьями, карьерами и репутацией. И везде всё равно ведёте себя однотипно и предсказуемо. Скажи, почему? – диалог не получался, каждый твердил о своём. Спонсор даже не слушал шатена, пытаясь достучаться до Винсента. Тот, судя по всему, услышал. – Вы в порядке? – Уиттман подоспел, обеспокоенно задавая, пожалуй, не лучший сейчас вопрос. – Ты издеваешься!? Выбей эту чертову дверь, сейчас же! – креол дал фору и остановился. Ему аж самому стало интересно, что сделает телеведущий. По другую сторону двери сохраняли молчание. Было видно, как спонсор из последних сил сдерживается, чтобы не поторопить брюнета. Винсент через секунду-другую усмехнулся. – Аластор, ну я же просил, повежливее. Теперь придётся следы заметать, – в выточенном голосе послышалась нотка разочарования, которая прибавила креолу веселья. – Извини, mon cher. Что уж поделать, если все белые мужчины Америки, видимо, предпочитают свой пол? Уиттман за дверью затих. Спонсор, поняв, что не видать ему помощи, взял ножницы с тумбочки у входа и кинул в радиоведущего. Лезвие пролетело мимо, но оставило красную полосу на темной щеке. Лансфорд ловко привлек крупного мужчину к себе. Тот, не успев осознать действия и придумать отпор, замер в его руках с открытым ртом. Нож вонзился в шею, обрывая любые попытки сбежать. Спонсор, имя которого Аластор так и не узнал, медленно осел на пол. Радиоведущеий опустился следом, хоть и не так медленно. Этот мужик уж слишком задел его самолюбие. Креол сделал ещё два точных удара в живот, надеясь выпотрошить перед уходом на тот свет его грязное нутро, и отпрянул. Так и остался сидеть на коленях рядом с холодеющим телом.

***

Винсент замер после слов креола. Все белые мужчины Америки любят свой пол? Если он так говорил, значит... Вот дерьмо. Уиттман уставился на свои руки, пока в гостиной слышались звуки борьбы. Они всегда дрожали, когда внутри закипала эта чёрная жижа. Она выдавала телеведущего с головой, делая слабым, уязвимым, похожим на тех, кого он презирал. Но сейчас брюнет не мог её остановить. Руки сжались в кулаки, костяшки побелели, а ногти впились в ладонь. Всё внутри дрожало. Мысли путались, цеплялись друг за друга, как испуганные змеи. Он пытался ухватить одну, удержать, но она ускользала, заменялась другой, третьей, десятой. Слова, звуки, образы, всё смешалось в кашу. А вдруг Аластор подумает, что он специально пригласил именно этого мужика, отплачиваясь за старые обиды? Какое дело Винсенту, что Аластор о нём подумает? Эта мерзкая тварь трогала его? Прикасалась? Прикасалась к моему? Моё. Моё. Моё. Нет, Аластор – в прошлом! Нельзя подчиняться эмоциям, надо думать головой. Моё. Моë. М҉о҉ё҉. Как он посмел? Как он вообще посмел думать, что имеет право? Этот ублюдок не имел права даже смотреть на Аластора. Реальность шаталась. Паранойя вползала в каждую клетку, заполняла поры, отравляла кровь. Он опомнился, когда в гостиной стало уже тихо. Резким рывком толкнул дверь, пытаясь выбить её, но деревяшка и сама легко поддалась. Она отворилась, показывая Винсенту Аластора, сидящего на полу на коленях, и тело блядского спонсора. Телеведущий даже не сразу понял, что креол перед ним впервые перестал улыбаться. Карие глаза уставились в пол, думая о чем-то, видимо, тяжёлом. Уиттман запустил руку в волосы, рванул, вырывая небольшой клок. Боль взорвалась в затылке, но он почти не заметил. Должен был это предвидеть. Должен был защитить. Но он думал, что всё под контролем. Это невыносимо. Знать, что кусочек души Винсента пытались присвоить себе, даже не понимая всей ценности. Он мог ненавидеть эту часть себя, желать избавиться от неё, каждый день проклинать, но она никогда не перестала бы принадлежать ему. И если кто-то захотел её забрать, Уиттман бы ни за что не отдал. Ужасно захотелось войти в дом Лансфорда, в его жизнь, в его голову, не спрашивая, потому что он по праву принадлежал Винсенту. Но в реальности стояли лишь высокие стены, а телеведущий каждый раз оставался один со своей одержимостью, как с единственным спутником. Брюнет посмотрел на радиоведущего по-новому. Эти прекрасные карие глаза с самого начала были его. И губы, сейчас без привычной улыбки, тоже. Весь Аластор должен был принадлежать Винсенту. Почему эта мерзкая свинья могла касаться Лансфорда, а брюнет – нет? В голове что-то щелкнуло, вот-вот готовясь встать на прежнее место. И, пока этого не случилось, Уиттман подошёл к задумчивому креолу. Может, он тоже думал об их судьбе? Свет перестал мигать, но горела только одна лампа. Аластор сидел прямо под искусственными лучами, так и маня к себе. – Ты даже не представляешь, насколько я тебя ненавижу, – голос креола только больше раззадорил телеведущего. Брюнет резко опустился на пол к Аластору, удобно усаживаясь сверху, но не придавливая. Расстояние между ними исчезло будто и не бывало, и, наконец-то, Уиттман почувствовал правильность происходящего. Лансфорд не отпихнул брюнета, только уставился в разноцветные глаза своими, смотря с вызовом. В них горела та же ненависть, которую и Уиттман носил в себе. Телеведущий поднял руку и, по началу, невесомо дотронулся до темного лица. Дрожащие пальцы нашли его скулу. Креол дёрнулся, но не отвел головы. Только губы слегка приоткрылись. Винсент накрыл рот Лансфорда своим. Он обрушил этим движением все эмоции в одну точку. Воздух перехватило, и Винсент чуть не подавился этой летающей сухостью и остротой, и оба мужчины замерли. Тишина длилась ровно столько, сколько нужно, чтобы понять: назад дороги нет. Аластор вцепился в него, впиваясь своими губами в его с такой силой, что Уиттман почувствовал вкус собственной крови. Радиоведущий делал всё что угодно, но не целовал. Он кусал, рвал, вгрызался как зверь. Острые зубы вонзились в нижнюю губу Уиттмана, сразу создавая хруст. Кровь выступила мгновенно. Она потекла по подбородку, капая на воротник рубашки креола, на руку Винсента, на пол. Кто-то другой, может, отпугнулся бы. В голове Уиттмана даже проскользнула мысль, что, возможно, Аластор пытался таким образом оттолкнуть его от себя, но сразу же на её место пришли другие, твердящие: Моё. Моё. Брюнет грубо схватил радиоведущего за затылок, сжимая пальцами волосы в кулак и дёргая голову назад, обнажая темную шею со стекающей бордовой полоской. Аластор застонал от злости и рванулся вперёд, вкладывая в этот поцелуй всё, что у него было. Даже такое безобидное действие, как поцелуй, превратилось в борьбу. Каждое движение губ было ударом, а каждое касание языка – уколом. Лансфорд провел языком по бледной разорванной губе, и Винсент почувствовал, как слюна смешалась с кровью, как Аластор втягивал эту смесь в себя, а Уиттман позволил. Но отставать телеведущий не планировал. Он провёл языком по нижней губе креола, оставляя за собой полосу жжения. Шатен дёрнулся, но из-за хватки на голове не смог отстраниться. Винсент протолкнул язык внутрь чужого рта, захватывая территорию. Лансфорд ответил тем же. Их языки сплетались. Креол прикусил чужой язык, на что Уиттман ответил тем же: сжал зубы на кончике. Они были так близко, что их ресницы касались, а зрачки сливались в одну чёрную бездну. В карих глазах был только вызов. Желание сломать брюнета, либо сломаться самому. Телеведущий ослабил хватку, и Аластор коротко выдохнул, но снова набросился на Уиттмана, теперь целуя его верхнюю губу. Она чуть распухла, почти рвясь также, как и нижняя, но Винсент не противился. Он отдавал креолу всё: свою боль, свою ненависть, свою любовь – всё это было в крови, которая перетекала из его губ в рот Лансфорда. Уиттман чувствовал, как его сила уходит в шатена. И это было правильно, именно тем, чего Винсент хотел. Аластор, тем временем, требовал всё больше. Он вцепился в бледные плечи пальцами с острыми ногтями, оставляя длинные, кровавые борозды. Уиттман сильнее прижал его к себе, так что их тела соприкоснулись от груди до бёдер. Он чувствовал жар Аластора сквозь одежду – жар его тела, жар его ярости, жар того, что горело внутри него и не могло вырваться иначе, чем через этот поцелуй. Винсент оторвался на секунду, ведь, к сожалению, они всё ещё не в аду, и дыхание у обычных людей не бесконечное. Аластор медленно облизнулся и улыбнулся оскалом хищника, который наконец догнал добычу. – Ты мой, – мысли Уиттмана прокрались вслух, не имея возможности больше сдерживаться. Лансфорд вновь довольно улыбнулся. Слишком ликующе. Винсент схватил его двумя руками за лицо. Сдавил щёки, заставляя посмотреть ему в глаза. Во взгляде Аластора ему что-то не нравилось, не те были эмоции. Или он уже параноит? Может, Лансфорд только и ждал, когда брюнет сорвется, чтобы убить? Или это часть его очередного плана, который телеведущий точно не переживёт. Только что Винсент думал, что вознесся в небеса, а теперь смотрел на смуглое лицо и падал в ад. Он опять ошибся? Неожиданно, даже для самого себя, телеведущий зацепился взглядом за ранку от ножниц, которые кинул спонсор. С не вписывающейся нежностью, он стер большим пальцем кровь, чем вызвал удивление не только у себя, но и у сбитого с толку шатена. Аластор, опомнившись и теряя терпение, холодно и подозрительно посмотрел в ответ: – Ты… – Винсент не дал договорить креолу. Он отпрянул как ошпаренный и вскочил на ноги. Мозг Уиттмана не смог бы переварить сейчас то, что Аластор планировал сказать. Может, он хотел признаться, что опять пользуется наивностью брюнета? Или, наоборот, продолжит врать в лицо, что будет ещё хуже. Винсент развернулся, сначала отступая на полшага, а затем шагнул к двери. Пятился и пытался нащупать ручку, удачно провернул и вышел. Дверь закрылась без шума, но ему показалось, что хлопок расколол коридор надвое. И тут его понесло. Ноги несли его сами, подчиняясь древнему инстинкту: беги, прячься, исчезни. Дорога мелькала под ногами, пока мужчина не мог собрать даже два слова. Выскочил на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, но не отрезвил. Только выдул из лёгких остатки тепла. Он остановился, упёршись ладонями в колени, и попытался отдышаться. – Господи... – он почти рассмеялся из-за сходства с его жертвами. Почти у всех них именно это было последним словом. Первый порыв был вернуться, но он быстро отлетел в дальний угол сознания. Аластор бы сказал, что Винсент жалок, а это точно добило бы его. Или просто укоризненно посмотрел, что ещё хуже. Нет, лучше бежать и исчезнуть. Уиттман побрел по улице, но каждый шаг был медленнее предыдущего. Мужчина дошёл до скамейки, стоящей пол фонарём, сел на неё и опустил голову, закрывая лицо руками. Ладони были горячими, а щёки ледяными, сводя с ума контрастом. В голове крутилось всё произошедшее, и телеведущий не смог не спросить себя: – Зачем? – скамейка была не лучшим собеседником, но обладала удивительными навыками отличного слушателя. – Зачем я это сделал? Голова ужасно раскалывалась. Ему срочно надо выпить.